С отвергнутыми порядок тоже когда-то пришлось наводить. Вейр ещё застал те времена, когда наследник, которому скорлупа трижды не ответила, оставался в доме и годами ждал, не найдут ли ему четвёртое яйцо. Рядом подрастал младший брат или двоюродный, которого скорлупа уже услышала. Дом не знал, кого из двоих считать старшим, родня делилась на две стороны, за лучшие кладки начинали спорить с соседями. Дядя Вейра, державший Ветряных до него, рассказывал про такой дом на восточных перевалах. Там росли два брата, один с драконом, другой без, и тот, что без дракона, однажды утром столкнул брата с карниза. После этого дядя и стал петь на Круге строку о закрытой старшей тропе без продолжения. Трижды промолчала скорлупа — человек уходит за камень предков, и дом больше ничего для него не ищет. Жестоко, Вейр это понимал лучше многих. Зато за двадцать лет, что эту строку пел уже он сам, ни в одном очаге братья не сталкивали друг друга с карнизов из-за места у огня, и этим он гордился.

Продолжение строки Вейр знал. В старой коже было записано, что если трижды отвергнутый всё равно слышит Поле, то есть умеет входить в Ясную Степь, как связанный всадник, ему положена четвёртая скорлупа и даже пятая. Только сначала старшие должны войти в Поле сами и увидеть его там своими глазами. За всю свою жизнь Вейр не встречал ни одного отвергнутого, который слышал бы Поле. Зато хорошо представлял, чем обернулась бы эта строка, если бы её пели: каждая семья приводила бы своего отвергнутого и требовала проверки, старшим приходилось бы раз за разом уходить в Поле ради чужой надежды, а надежда эта держала бы дома в том самом ожидании, от которого дядя их избавил. Такие сказания хорошо рассказывать детям долгой зимой у огня. Решение Круга должно быть таким, чтобы его нельзя было повернуть назад через год. Поэтому дядя эту часть не пел, и Вейр её не пел, и за двадцать с лишним лет ни один старший не встал и не спросил, куда она делась. Громовой сидел с ним рядом на каждом Круге и на решениях об отвергнутых ставил свой знак вторым, сразу после Ветряных. В том числе на решении о собственном внуке.

Подпруга легла ровно. Вейр проверил её двумя пальцами и протянул ладонь к морде Вирр-Шаана, как делал каждое утро сорок лет. Зверь дышал ему в руку тёплым, и на этом седловка заканчивалась: можно лететь. Грозовой приблизился, втянул запах и задержался так надолго, что ветер успел остудить открытые пальцы. Потом его ноздри шевельнулись ещё раз. Он подался назад, переставил здоровую лапу, освобождая между ними немного места, и продолжил смотреть.

Вейр знал, что парень у жаровни смотрит на них. Старший, от которого отступает собственный дракон, — такую новость молодые разносят по дому быстрее любой другой, а к вечеру её уже обсуждают у соседей. Поэтому он опустил руку к пряжке и сделал вид, что заметил перекрученный ремень. Ремень лежал правильно. Вейр всё равно выправил его и неторопливо разгладил ладонью. Со стороны это должно было выглядеть обычной вознёй со сбруей, и только после этого он снова поднял глаза на зверя. Гребень у Вирр-Шаана всё ещё стоял торчком, как в дозоре, когда с севера идёт что-то чужое.

Так продолжалось с той ночи в Поле.

Когда Рэн привёз отвергнутого сына на плато, а Громовой старший впустил внука под свою крышу и объявил, что видел его в Поле с крыльями за спиной, Вейр решил проверить сам. Однажды ночью он сел у своего очага, закрыл глаза и ушёл в Ясную Степь, как уходил тысячу раз. Там всё белое, и по белому бегут полосы света, как течения в реке. Всадник идёт по ним, как по знакомой тропе: находит след того, кого ищет, и позволяет этому следу себя вести. Поперёк течений там не ходят, это всё равно что плыть поперёк сильной реки: снесёт. Вейр уже нащупал след внука Громовых, слабый, странно раздвоенный, когда заметил сбоку движение. Кто-то шёл поперёк светлых полос, легко, будто их не было вовсе. Вейр попытался рассмотреть лицо и не смог. Осталось только неприятное ощущение: кто-то стоит совсем рядом и смотрит на него сверху и сбоку одновременно, а глаза при этом видят пустое место.

Вслух ничего сказано не было, в Поле так не говорят. Просто в голове у Вейра оказалось готовое знание, спокойное и твёрдое, как у человека, который видел собственными глазами: в вернувшемся есть двое. Два сердца в одном теле. Кто там второй и откуда он взялся, слово не сказало. Вейру этого и не понадобилось: про серый низ и про муть, что надевает чужую кожу, Песня Начала говорила достаточно.

Надо было спросить больше, Вейр понимал это уже тогда. Хотя бы имя. Хотя бы то, чего этот кто-то хочет взамен, потому что в Поле, как и на земле, ничего не дают даром. Но окликать его показалось опасным, как опасно окликать большого зверя, который стоит к тебе боком и вроде бы не смотрит. Вейр промолчал, и чужое внимание ушло так же легко, как пришло. Он вернулся в тело у остывшего очага с тем, что услышал, и до утра уговаривал себя, что это мог быть кто-нибудь из старых шаманов дальних родов. Уговорить так и не удалось: старые шаманы тоже ходят по течениям, а не поперек.

Вирр-Шаан в ту ночь лежал у стены дома, и когда Вейр вышел к нему, грозовой долго, очень долго нюхал ему ладони, как нюхал бы руки чужого человека. С тех пор он перестал спать, когда Вейр рядом. Лежит с открытыми глазами, голову держит к хозяину, а если Вейр задремлет у его бока, отодвигается на полшага. Двадцать лет назад, в бурю над этим самым гребнем, Вейра сорвало с седла, и этот зверь поймал его в падении и в ту же секунду ударил разрядом в налетевший шквал. Вспышка обожгла Вейру правый глаз, и опущенное веко с тех пор было для него знаком, что его держат и не отпустят. Теперь зверь его сторонился. Вейр говорил себе, что грозовой просто чует на нём холодный запах того встречного и что это пройдёт. Сам он с тех пор после заката в Поле не заходил и объяснял это себе возрастом. Никому, даже Вереск, он об этом не говорил.

Гонец, вернувшийся от Громовых вчера поздним вечером, дал Вейру повод думать о вещах попроще. Наследник Громовых при всём доме сказал, что уйдёт вместе со своим теневым и что место, за которое платят войной, ему не нужно. Гонец повторил его слова вслух, как положено, чтобы дом успел их поправить, и дом промолчал. Теперь Вейру оставалось спросить мальчика при всём Круге, помнит ли он собственное слово.

Если внук уйдёт, Громовым придётся назвать наследником Ясеня. С Ясенем Вейр умел иметь дело. Скорлупа ответила ему с первого раза, дракон у него один, гордость понятная, мальчишеская, и лгать перед старшими он ещё не научился. Через двадцать лет такой старший будет сидеть на Круге одним голосом из семи, и с ним можно будет договариваться о кладках и пастбищах, как с равным.

А если останется этот, с тремя взрослыми зверями, которые пришли за ним сами, и с отцом, у которого за спиной Владыка Бурь и место при Троне, тогда Громовой Очаг перестанет быть одним из семи. За таким человеком взрослые драконы пойдут и дальше, и никто не знает, чьи именно. Остальным очагам придётся идти к Громовым за разрешением там, где сейчас решает Круг, а мера, которую Вейр держал двадцать лет, станет мерой одного дома. Ветряные с их дозорами и Песней станут нужны ей не больше, чем прошлогодний снег. Сказать это вслух на Круге было нельзя: вышло бы, что Вейр боится за своё место. Зато можно было спросить Ясеня, узнаёт ли он брата. Ясень не соврёт, а правда у него, Вейр был почти уверен, как раз такая, что годится для дела.

Вейр убрал выбившуюся седую прядь за плечо и поднялся в седло. Вирр-Шаан подошёл к краю гребня, расправил крылья и задержался перед прыжком. Пауза вышла совсем короткой, но Вейр почувствовал её спиной, как чувствуют, что собеседник помедлил с ответом. За се годы Вирр-Шаан ни разу не медлил перед взлётом. Вейр крепче взялся за ремень и сел ровнее на случай, если парень у жаровни всё ещё смотрит, и грозовой наконец оттолкнулся от камня.

Мерн досчитал до конца ремешка, перебрал узлы обратно и начал заново. Я сидел на краю лежанки, уже обутый, и смотрел, как у него двигается большой палец. На запястье лежали два сухих холодных пальца, под которыми собственный пульс ощущался особенно отчётливо. Сердце поторопилось, ударило ещё раз и задержалось. Старик поднял на меня глаза.