Дед снял со стойки связку решений и положил рядом с кожей.

— Возьми, — сказал он мне. — Кожу тоже. До Круга они будут у тебя.

Я посмотрел на него. Старый свиток принадлежал дому. Бирки хранили решения многих лет, и выносить их из архива наверняка считалось серьёзным делом.

— Я разрешил другим вынести тебя за камень, не открыв эту дверь. Теперь дверь открыта. Бери.

Прощения он в этот раз не просил.

Рэн свернул кожу, обернул промасленной тканью и затянул ремешок. Делал это аккуратно, по-хозяйски, хотя в этом доме он давно жил гостем.

— Спать, — распорядился он. — До первого вылета осталось несколько часов. Утром Мерн проверит тебя. Если сердце продолжит сбиваться, на площадку Совета понесут на носилках.

— Хорошее начало для наследника, — хмыкнул я. Вышло злее, чем я хотел.

— Люди запомнят, что ты принёс камень сам. Каким способом ты добрался вместе с ним, Вейр постарается использовать. Пусть попробует. Иногда слабое тело помогает, если голос держится ровно.

Кремень поднялась из кресла. Волосы снова потянулись по полу.

— Кайр стучит, — напомнила она, проходя мимо нас. — Когда четвёртый дойдёт, кто-нибудь услышит. Хотелось бы, чтобы человек рядом оказался не совсем дурак.

— Ты знаешь, что произойдёт? — спросил я.

Она остановилась у двери.

— Знала бы — уже сказала.

С этим Кремень ушла.

Я забрал первый камень, свёрток с Песней и связку бирок. Дед нёс лампу до моей комнаты. У порога он передал её мне и задержался, глядя на кость с моим именем.

— Ясень вернётся с уступа до света, — сказал он. — Вейр спросит его при всех. Я не стану учить мальчика ответу.

— И правильно, — сказал я, хотя внутри что-то неприятно ёкнуло.

— Когда услышишь, что он скажет, может показаться, что лучше бы я его всё-таки научил, — сказал дед, и по тому, как он это сказал, я понял, что сам он уже примерно знает, что скажет Ясень.

— Тогда буду разбираться с тем, что услышу.

Дед кивнул и ушёл по коридору в темноту, лампу он оставил мне, и костяная рука ещё несколько раз глухо задела стену, пока шаги не стихли.

В комнате было холоднее, чем в Зале. Айра уже приготовила лежанку и поставила у стены кувшин с водой. На подушке лежал свёрнутый серый шарф. Платок был на месте, а шарф Айра, видно, положила, чтобы мне не тянуло холодом от стены в ухо.

Первый камень я положил у изголовья. Рядом устроил бирку со своим именем. Свиток остался на низком сундуке, чтобы я спросонья не лёг на него и не уничтожил главное свидетельство собственной задницей.

Я лёг и натянул мех до подбородка.

Оружие у меня появилось. Старая кожа доказывала, что Песню укоротили. Бирки показывали, как усечённая строка годами превращалась в решения Круга. Среди этих костей лежал мой собственный приговор. Этого хватало, чтобы ударить Вейра перед семью очагами.

Если удар окажется слабым, спор перейдёт к людям и драконам. Вейр уже приготовил слово о сером низе. Я принесу обвинение в порче обычая. Дальше каждый старший выберет, с какой стороны положить руку на оружие.

Война тогда станет моей тоже. Я сам вытащу её из хранилища и положу на общий стол.

Я закрыл глаза и потянулся по Нити.

Сухарь ответил сразу. Далёкое лиловое пятно спало сыто и тепло. Я удерживал его, пока сердце не стало биться ровнее.

Где-то за стеной, в комнате, где Мерн жёг родовик, пальцы Кайра, наверное, всё так же касались меха. Слышать этого я не мог, однако счёт всё равно шёл в голове сам.

Раз.

Пауза.

Два.

Ещё пауза.

Три.

Четвёртый удар снова не пришёл.

Вейр вынес седло сам, ещё затемно, придерживая локтем свисающий ремень, чтобы пряжка не била по ступеням. Дом Ветряных стоял выше всех на плато, на длинном гребне, и сразу за его задней стеной начинались дозорные площадки — три плоских уступа над обрывом, откуда в ясную погоду просматривались северные пастбища и дорога к седловине. На ближнем уступе ночевали звери, которые уходили в дозор первыми, а под скальным навесом рядом с ними стояла седельная, низкая каменная клеть с жаровней, где хранили сбрую. Всю зиму там ночевал кто-нибудь из молодых дозорных: следил, чтобы жаровня не гасла, и поднимал дом, если с севера показывалось чужое крыло.

Сегодня у жаровни спал парень из младшей ветви, завернувшись в два меха с головой. На скрип двери он вскочил, меха съехали на пол, и парень спросонья потянулся к седлу, которое старший нёс на локте. Вейр мотнул головой и прошёл мимо. Парень так и остался у стены, торопливо натягивая мех обратно на плечи. Когда-то Вейр сам спал у этой жаровни перед первыми дозорами и полдня ходил гордый, если старший позволял ему поседлать своего зверя. Теперь от такой ночи на камне у него неделю ломило бы поясницу, а седлать своего грозового он никому не доверял уже лет десять.

В этот день на общей земле, у Круглого Дома, собирался Круг семи очагов, и Вейр улетал туда первым из своих. Остальные — хранительница Вереск, двое старших ветвей и дозорные, которых он назовёт свидетелями, — должны были подняться позже, когда солнце встанет над восточным хребтом. В доме оставались старики, женщины с детьми и дозор на северном уступе. Вчера вечером Вереск спросила его у огня, чего он добивается. Он ответил ей то же, что отвечал себе: чтобы через двадцать лет на этом плато было кому жить и чем кормить детей. Вереск кивнула и больше не спрашивала, и это её молчание он почему-то помнил до сих пор.

Вирр-Шаан лежал на краю уступа, развернувшись грудью к северному ветру. Сорок лет назад этот грозовой вылупился из яйца, которое откликнулось на Вейра с первого касания, и с тех пор они не расставались. Старый зверь был крупнее обычного грозового, длинный и сухой, будто весь состоял из жил и ветра. Чешуя за эти годы выцвела до пепельно-синей, голубые прожилки на боках потускнели и ярко горели теперь только вдоль гребня да вокруг глаз. Зубцы гребня стёрлись в дозорах против северного ветра почти до пеньков, и снег держался между ними белыми комками. Левая передняя лапа плохо сгибалась в запястье, след старого перелома, и седлать его приходилось по-своему: сначала дать зверю выпрямить эту лапу и надёжно на неё опереться, и только потом класть седло, иначе он дёргал плечом от боли. За долгие годы оба выучили этот порядок так, как выучивают ступеньки в собственном доме, и проходили его, не задумываясь.

Вейр дождался, пока грозовой обопрётся на больную лапу, и положил седло на привычное место. Зверь помог коротким движением плеча. С дозорного уступа в сером утреннем свете было видно почти всё плато: дым Громового Очага на северном краю, тёмный уступ Каменной Жилы под ним, светлые скалы Белого Крыла далеко на востоке. Дальше на север, за пастбищами, угадывались три зубца седловины, той самой, над которой на днях пропал ветер и Громовые потеряли звено. Вейр смотрел на неё дольше, чем собирался. Его дозорные ходили в ту сторону сорок лет, а теперь он сам запретил им подлетать ближе пастбищ.

Вейр провёл подпругу под грудью дракона и потянул на себя, а мысли сами пошли по привычному кругу. Плато не росло. Отец Вейра ещё мальчишкой видел, как с нижнего уступа поднимались последние семьи Низовых, когда их очаг ушёл под Пелену. Люди шли наверх с детьми и котлами и просили места у соседей, места на всех не хватило, и в ту зиму роды чуть не взялись за ножи. Отец рассказывал это Вейру сто раз, и Вейр запомнил главное: когда земли становится меньше, соседи перестают быть соседями. К весне Белое Крыло снова попросит себе лишнего выпаса: кладки у них большие, молодняку нужна трава. Каменная Жила поднимет цену на жернова, потому что своих выработчиков ей кормить всё тяжелее. Громовой старший позапрошлой ночью отдал в плату за кромку свою первую очередь на сильную скорлупу, но через год вспомнит, что в Песне его дом назван первым, и потребует своё обратно. Каждый придёт со своей нуждой, и нужда у каждого будет настоящая. Если никто не скажет, кому сколько положено, молодые всадники начнут делить пастбища сами, в воздухе, крылом против крыла. Вейр двадцать лет называл эту меру на Круге, и двадцать лет на плато никто не убил соседа. Это он и считал своей работой.