Я слушал и не мог решить, предлагает он или уже распорядился. По голосу выходило, что вопрос для него закрыт. Отдельно зацепило другое — «привлекает внимание снизу». Сказано было буднично, как о знакомой беде: крыша течёт, ветер задувает. Значит, у Трона такое случалось раньше, и случалось не один раз, раз для этого держат готовые уступы и готовых людей. Спросить бы сразу: сколько зверей там уже прятали, от кого именно и чем для них всё кончилось. Только внутри поднималось другое, и оно было громче любого любопытства: при мне решали, куда увезти Сухаря.

Я посмотрел на его руку. Пальцы закрывали угольную точку целиком.

— Он останется со мной, — сказал я и положил ладонь на кожу рядом с его пальцами. Голос вышел тише, чем я рассчитывал, зато руку я не убрал.

— Ты привёз подтверждение, что его ищут. Его поле соответствует Владыке при теле молодого дрейка. Угроза пришла к северной дороге и прошла через твои жилы. Гнездо располагает средствами, которых здесь нет.

Голос Рэна оставался тем же, каким он минуту назад разбирал маршрут. В нём даже забота звучала как распоряжение по службе. Я начал считать, сам того не желая. Трон получит редкого теневого с полем Владыки. А вместе со зверем — того, кто с ним связан, потому что порознь нас везти бессмысленно и отец это знает лучше меня. Значит, речь сразу и обо мне. Рэн получит причину привезти в столицу обоих, причём такую, с которой спорить неприлично: сына берегут, зверя прячут. Сухарь получит закрытый уступ, чужих людей и защиту, устройство которой я не знаю. Слово «защита» уже стоило мне слишком дорого, чтобы принимать его без проверки.

— Он пойдёт туда, если сам выберет, — сказал я. — Сначала я попробую научить его скрываться. Пряха сказала, способ есть.

— Пряха сказала меньше, чем ты услышал, — ответил Рэн и повернул голову к дальней скамье.

С этим спорить было трудно. Она действительно сказала три слова, а остальное я додумал сам, потому что мне очень хотелось, чтобы выход нашёлся здесь, а не в столице. Неприятно было другое: отец разобрал мою надежду на части при всех и сразу передал слово ей, будто заранее знал, что она его поддержит. Пряха выдержала паузу, ровно такую, чтобы все в Зале успели повернуть к ней головы.

— Умеют, — произнесла она, глядя на огонь. — Гнездо это умеет.

Два слова, и от них в Зале стало теснее. Она могла сказать, что способ есть и у неё, здесь, за цепью с костяными пластинами, в двухстах шагах от уступа. Вместо этого она подтвердила слова отца, и моё собственное предложение сразу стало похожим на мальчишеское упрямство, а Гнездо — на единственное разумное решение. Зачем ей это, я не понимал. Может, берегла свой урок, чтобы продать его дороже, когда я дойду до нужной степени отчаяния, а может, ей и правда спокойнее, если зверя увезут подальше от родов и от кромки.

Дед поднял живую руку, останавливая продолжение. Костяная осталась на столе рядом с первым камнем.

— До Совета зверь остаётся под крышей Громового Очага. Круг услышит про стук и про то, куда он шёл. Скрыть это сейчас — подарить Вейру слово, которое он сам наполнит чем захочет. После Круга будем решать дорогу малого.

— Его дорогу буду решать я, — сказал я отцу и сам услышал, как сел голос. Говорить такое человеку, который привёз меня сюда на Владыке Бурь, было страшновато.

Дед встретил взгляд и медленно кивнул. Отец не сказал ничего. Он только чуть повернул голову, и пальцы его на столе на мгновение собрались и разошлись снова. Спорить при деде он не стал. Похоже, просто отложил разговор до того места, где ему удобнее.

— Тогда завтра говори так, чтобы Круг это услышал.

Звучало это как поддержка, а означало ровно то же, что и ночью: говорить буду я сам, и вытаскивать меня из-под следующего камня никто не станет.

Рэн убрал руку с кожи. Угольная точка Сухаря снова появилась. Он подошёл к двери, поправил ворот и задержался под пластиной Хан-Раха.

— Отдыхай до вечера. Мерн осмотрит тебя ещё раз. Потом подготовим ответы на семь вопросов Вейра.

Семь вопросов. Ночью я принял это за присказку, вроде наших семи потов, за оборот речи, который просто означает «много и злых». Сейчас отец назвал число второй раз, тем же голосом, каким говорил про час с половиной лёту. Выходило, их действительно будет семь — по числу очагов и мест у Стола камней, или по какому-то праву, по которому положено задать ровно столько и ни одним больше. За три дня я привык, что здесь у каждой беды есть готовый порядок: три тишины, три свидетельства, камень на стол. Спросить прямо я не успел.

Я ждал, чувствуя, что у него осталось что-то ещё. Рэн действительно не ушёл.

— И после Совета поговорим о Белом Крыле.

Он произнёс название рода спокойно, будто речь шла о завтрашнем ветре.

Белое Крыло лежало на востоке, там, где хребет раздаётся вширь и места хватает на две гнездовые площадки сразу. Память Аррена подавала светлых драконов, которых видно издалека на фоне тёмного камня, и девчонку с восточного уступа, которая однажды столкнула Ясеня в сугроб и хохотала так, что было слышно от самых ворот. Оттуда же приходило зерно, то самое, которое Айра сыпала в похлёбку в первый же день. Род сильный, дальний и за три дня ни разу не помянутый ни дедом, ни Вейром, ни Айрой.

Зачем он понадобился отцу за день до Совета, я не понимал. Перед Кругом считают голоса, это я уже усвоил. Значит, либо отец ищет нам ещё одно плечо против Ветряных, либо уже нашёл.

Рэн вышел. Пряха поднялась следом и задержалась возле моего рисунка.

— Хорошо чертишь, наследник, — сказала она, задержав палец над угольной линией. — Особенно дороги, по которым сам ходить больше не хочешь.

Она ушла, прежде чем я придумал ответ, и я ещё долго перебирал её слова. Выходило похоже на упрёк: дорогу на кромку я начертил, отдал деду для звена и тут же сам от неё отказался, да ещё и Сухаря решил держать подальше от себя. А может, она говорила всё же про другую дорогу — ту, которую мне сегодня рисовали от двери, в сторону Столицы и Гнезда. Дороги я и правда чертил хорошо, а ходить по ним хотел всё меньше. Дед остался у стола, но говорить больше не стал. Айра подошла к очагу и погасила две лишние лампы, одну за другой. В Зале потемнело. На граните лежали два камня, а между ними тянулась угольная дорога к Сухарю.

Я закрыл глаза и осторожно потянулся по Нити. На этот раз отклик пришёл. Тёплое лиловое пятно спало на северном уступе, сытое и усталое. Я удерживал его присутствие, не посылая образов, как держат ладонь больного, который наконец уснул и может проснуться от любого движения.

Проснулся я от запаха материнского платка. Первые несколько секунд лежал с закрытыми глазами и пытался понять, где нахожусь. Под щекой была грубая шерсть, в лицо тянуло сухим теплом, где-то рядом потрескивало полено. Тело ныло, причём разные места ныли по-разному: спина напоминала о шее Кар-Роха, живот — о разрезанном поясе, руки — о корнях и мокром камне у Пелены. Всё это складывалось в довольно ясный ответ, только голова упрямо медлила.

Потом я вдохнул глубже. От платка пахло травами, старой шерстью и дымом этого дома, и я открыл глаза.

Надо мной темнел низкий свод Длинного Зала. В боковом очаге догорали толстые поленья, красный свет лежал на граните Стола Крыла и добирался до двух чёрных камней. Через узкую оконную щель тянулся вечерний свет с лиловым краем. Значит, проспал я долго. Может, несколько часов, может, больше. Последнее, что я помнил, была скамья у этого самого очага после разговора с отцом и Пряхой, лиловое пятно в Нити и желание закрыть глаза на минуту. Минута, судя по всему, растянулась до вечера, а кто-то, скорее всего Айра, успел уложить меня удобнее и подоткнуть мех.

Я пошевелил пальцами. Потом ногами. Всё отзывалось, хотя правая ступня сперва показалась чужой. Через несколько секунд в неё вернулась колючая боль, и это меня вполне устроило.

Осталось проверить главное.