Слова расплывались. Пришлось поднести лампу ближе.

Там упоминался горячий камень у груди, отвар морозницы и покой возле связанного зверя. Всё это я уже знал или получил. Ниже шла короткая запись о дыме родовика: его жгли возле человека, который потерял направление к собственному телу, и давали вдыхать, пока сердце не вспоминало домашний ритм.

Родовик.

Я замер, глядя на строку. Запах сухой ветви всё ещё тянулся из комнаты Кайра, хотя здесь, в глубине скалы, его почти забивали кожа и старый жир. Система отозвалась сама, будто только и ждала, когда я додумаюсь спросить.

[АНАЛИЗ СОСТОЯНИЯ НОСИТЕЛЯ]

[Возможная поддерживающая мера: ДЫМ РОДОВИКА]

[Ожидаемый эффект:]

[— стабилизация сердечного ритма]

[— снижение остаточного эмоционального отката]

[— ускорение восстановления ориентации сердечного веретена]

[Совместимость с остаточным резонансом пустоты: НЕ УСТАНОВЛЕНА]

[Риск при кратковременном воздействии: НИЗКИЙ]

Ну точно.

Почему мне никто его не предложил? Кремень сама сидела за столом и слушала, как сердце сбивается. Мерн работал с Кайром, ему сейчас было не до меня. Айра принесла отвар. Возможно, родовик берегли для человека, чей дух до сих пор не развернулся. Возможно, дым помогал только своей крови, а мою кровь здесь как раз собирались проверять перед Советом. Хотя растение уже горело в соседней комнате, и для краткого воздействия мне хватило бы просто постоять у двери.

Я закрыл тетрадь и вернул застёжку на место. Лампу забрал с собой.

Обратный коридор дался тяжелее. Пока я сидел, тело успело решить, что ночь наконец закончилась и можно отключаться. Шаги выходили короткими. Возле трещины в полу носок зацепился за выступ, я ударился плечом о стену и некоторое время так и стоял, прислонившись лбом к холодному камню.

— Давай, — пробормотал я собственному телу. — Ещё немного. Потом ляжешь. Наверное.

Кому именно я это обещал, себе или мальчику Аррену, разбираться было поздно. Мы оба пользовались одними ногами, а те сейчас требовали убедительных доводов.

В Длинном Зале никого не появилось. Чёрный камень лежал на прежнем месте. Очаг просел ниже, по краю углей прошла тонкая синяя вспышка и погасла. Я поставил библиотечную лампу возле стены и направился к боковому проходу.

Запах родовика усиливался с каждым шагом. Он был сухим, терпким, чем-то напоминал горькую кору после дождя. К нему примешивался пар от горячей воды. За дверью негромко звякнул камень о край ступки, затем снова, с одинаковым промежутком. Мерн что-то толок.

Уже возле порога я почувствовал перемену. Голова прояснилась, будто в комнате открыли створку и впустили морозный воздух. Сердце сделало один тяжёлый удар, следом пришёл другой, ровнее. Тепло от дыма вошло через горло и разошлось под рёбрами. Серые узелки откликнулись слабым холодом, но прежнего спазма не случилось.

Я остановился, держась ладонью за косяк. В малой комнате горела низкая жаровня. Над ней тлела тёмная ветвь, выпуская тонкую струю дыма к каменному своду. Кайр лежал на узкой постели у дальней стены, укрытый мехом до груди. Его лицо оставалось бледным, губы чуть разомкнулись. Рядом стояла чаша с водой, а на полу валялась мокрая тряпица.

Мерн сидел ко мне боком на низком табурете. Кожаная сума лежала раскрытой у его ног. Старик держал между коленями тяжёлую ступку и медленно растирал в ней что-то тёмное. Каждый поворот пестика отзывался хрустом. Я сделал осторожный шаг внутрь, стараясь перенести вес на здорово державшую ногу.

Мерн перестал толочь и поднял на меня свои почти чёрные глаза.

Мерн смотрел на меня снизу вверх, не выпуская пестика, и молчал ровно столько, чтобы я успел почувствовать себя лишним в этой комнате. Взгляд у него был тот же самый, что и десять лет назад, когда он выдавливал из мальчишеского колена грязь после падения с ограды и не подумал сказать ни одного доброго слова. Аррен его тогда боялся, хотя, надо же, боялся как-то уважительно. В памяти этот человек никому ничего не обещал, не гладил по голове, не говорил, что скоро пройдёт. Просто сидел возле человека столько, сколько требовалось, и человек обычно выживал.

— Я на минуту, — сказал я, держась за косяк. — Хотел узнать, как он.

Дым от жаровни шёл тонкой прямой струёй и расходился уже под сводом, а ко мне доставала только слабая примесь, разбавленная сквозняком из коридора. Всё-таки даже этого хватило. Горечь царапнула горло, прошла ниже, и там, под рёбрами, холодный ком вдруг перестал давить так упрямо. Сердце сделало три удара подряд ровноми я поймал себя на том, что стою, не рассчитывая заранее, куда переставить ногу. Последние полчаса я двигался по дому от опоры к опоре, как по скользкой тропе, и разница оказалась заметнее, чем я ожидал.

[ПОДДЕРЖИВАЮЩЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ: ДЫМ РОДОВИКА]

[Стабилизация сердечного ритма: НАЧАТА]

[Остаточный эмоциональный откат: СНИЖАЕТСЯ]

[Ориентация сердечного веретена: ЧАСТИЧНОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ]

[Совместимость с остаточным резонансом пустоты: ДАННЫЕ НАКАПЛИВАЮТСЯ]

[Рекомендация: кратковременное воздействие под наблюдением]

Последнюю строку я мысленно сдвинул в сторону. Главное было в первых: средство работало, и работало быстро. Значит, вылет переставал быть чистым безумием. Ещё немного постоять возле этой жаровни, вдохнуть погуще — и, может, хватит сил хотя бы дойти до Кар-Роха и спросить его по-человечески, а не вываливать на дракона мутную кашу вместо просьбы.

— Дышит? — спросил я, делая полшага внутрь, будто хотел рассмотреть лицо Кайра.

Мерн повернул пестик ещё раз, хрустнула какая-то сухая труха.

— Дышит, — проворчал он. — Ритм держит, тело помнит, куда ему возвращаться. Родовик на это и годится — напомнить телу дом. А вот сам он пока не идёт. Сидит там, где его прихватило, и выходить не желает. Такого силой не вытянешь, парень. Можно ветвь хоть всю ночь жечь, только человек сам решает, когда ему обратно.

Он говорил неохотно, с паузами между фразами, но по делу, и это меня немного успокоило. Раз объясняет, значит, не гонит. Я сделал ещё шаг, теперь уже ближе к жаровне, и дым лёг в лёгкие плотнее. Тепло разошлось от горла к ключицам. Пальцы на правой руке, которые последний час то и дело сами поджимались, наконец разжались и остались лежать спокойно.

Кайр лежал под мехом, и лицо у него было такое, будто он не спал, а очень сосредоточенно слушал что-то за стеной. Губы приоткрыты, скула острая. Я почему-то вспомнил, как он сажал грозового на площадку — по памяти Аррена, как перекидывал ногу через седло, — мужик был крепкий, из тех, кого в любом бараке первым делом просят поднять что-нибудь тяжёлое.

— А если завтра не очнётся?

— Тогда послезавтра, — сказал Мерн. — Или через десять дней. Или никогда. Видал я и такое.

И вот тут он перестал толочь.

Пестик замер в ступке, и эта неподвижность сказала больше любого окрика. Старик поднял голову и посмотрел мне в лицо так, как смотрят на вывих, прикидывая, куда нажать.

— Дальше не ходи, — сказал он. — Старший Очага велел отдельно: тебя к Кайру не подпускать.

Я остановился. Ноги встали сами, а внутри поднялось что-то мутное и злое, и поднялось быстрее, чем я успел его придержать.

— Почему велел?

— А вот это, парень, уже не моё. Велел — и всё. — Мерн повёл подбородком в сторону постели. — Мне объяснили просто: у него сейчас внутри ничего не держится, а у тебя, говорят, что-то в крови завелось. Что там от чего отзовётся, ни ты не знаешь, ни я. А проверять на нём я не стану.

Довод был разумный. Я даже понимал его лучше, чем Мерн мог предположить: серые жилы уже один раз отозвались на чужую память так, что зверь снёс половину чаши, и совать этот след к человеку, который висит на тонком волоске, было бы глупо. Всё это я понимал. Только рядом с пониманием было другое, и оно было громче. Только что дед при всех отказался запирать меня в задней комнате, а теперь выяснялось, что по дому уже разошлись слова о том, куда мне нельзя подходить. Может, распоряжение отдали ещё до нашего разговора. Может, оно вообще касалось только Кайра, а не меня.