Вейр чуть повернул голову. Я увидел это движение и добавил прежде, чем он успел заговорить:

— Ветряные держат напев, твои черты стоят первыми. Двадцать с лишним лет Круг слушает тебя. Почему продолжение сегодня пришлось петь Кремень? По какому праву людей отдавали за камень, если в Песне оставалась дорога, о которой им даже не говорили?

На последнем слове мне опять пришлось добрать воздух. Я злился на собственную грудь, на то, что вопрос, который носил всю ночь, выходил с такими паузами. Однако Вейр молчал. Он посмотрел на лежавшие передо мной бирки, затем за моё плечо, к деду, и за это время Торвин успел подняться.

Мех соскользнул с колен старшего Жилы, его подхватил человек за спиной. Торвин словно забыл о нём. Он смотрел на одну из костяных пластинок и долго двигал челюстью, прежде чем заговорить.

— Бран — мой сын, — сказал он глухо. — Копия у меня над сундуком висит. Каждый раз, когда крышку поднимаю, рукой задеваю. Знак мой на ней тоже есть. Я его ставил, Вейр. Ты помнишь, что я тогда спрашивал? Можно ли подождать ещё зиму. Ты мне Песню пропел. До пустого места во главе крыла. На том и закончил.

Вейр расправил ладонь на колене. Торвин дождался его взгляда и продолжил тем же медленным голосом:

— Сейчас я хочу услышать остальное. При мне. И хочу знать, почему тогда этого не услышал.

Сквор повернулся к Ивве; бирку её очага уже принесли обратно, и она держала её в опущенной руке.

У Вельды сошла с лица прежняя придирчивая внимательность. Она смотрела на Торвина, чуть подавшись вперёд. Я почувствовал облегчение, такое сильное, что несколько мгновений просто сидел и дышал. Получилось. Они заговорили об этом сами, теперь Вейру придётся ответить, и я успел представить, как он всё-таки наклонится к чаше и уберёт сланец.

— А сколько решений придётся поднимать? — спросил Гарм-Соль из своего меха. — Весь счёт за эти зимы? Где теперь те, чьи бирки тут лежат, кто их найдёт? Кто в Кланах сгинул, кто на чужих уступах семью завёл. Всех назад звать? А кто позовёт, тот и место им у огня давай, и скорлупу четвёртую. Скорлупы на весь этот веер у Когтя нет, я считал. И долю за всё это с кого брать будем?

У Торвина напряглась шея.

— Сына сперва найду, Гарм, — ответил он, не поворачивая головы. — Милу искать уже не надо. Сестры моей дочь. Через год после камня торговец солью привёз весть из Клана на юге: хоронили там девку с наших уступов, имя назвали её. Где хоронили и отчего умерла, торговец и сам не знал. С долями после разберусь.

Я нашёл в веере её бирку, ту самую, на которой желтизна ещё не добралась до середины. Когда я читал имя, у меня было два варианта, и я нарочно взял тот, где она жива. Теперь Торвин сказал второй, сказал почти между делом, как говорят о вещах, давно переваренных внутри. То самое «за бараками без всяких песен», которое я отодвинул, чтобы читать дальше, оказалось правдой.

Я перевернул бирку знаками вниз и некоторое время не мог заставить себя поднять глаза на старика.

Человек с тремя чертами на куртке шагнул ближе к Вейру. Я заметил у него на поясе короткую рукоять и ладонь, которая легла совсем рядом. Второй Ветряной за его плечом перестал разговаривать с соседом. Вроде ничего особенного, люди поправили ремни, на ветру стоять холодно. Только Рэн за моей спиной тоже переменил положение, и я услышал, как скрипнула подошва по скале.

Ночью отец предупреждал, что за такую кожу здесь хватаются за ножи. Тогда это звучало как преувеличение осторожного человека, а сейчас я смотрел на ладонь у рукояти. Слова уже были сказаны. Торвин стоял и ждал ответа про сына, а я сидел перед ним со связкой костей и вдруг понял, что сейчас совершенно не представляю, как закончить начатый разговор.

Хотелось, чтобы Вейр признал строку, чтобы старшие согласились с правом, которое в ней оставалось, и чтобы каждый вернулся к своим людям. Люди же смотрели друг на друга через имена, вырезанные на старой кости, и у них за этими именами стояло всё, чего я ещё не знал.

Вейр, сидевший на своём камне с тех пор, как ответил Кремень, снова поднялся, без спешки, оправив косу на плече. Человек за ним чуть отступил.

— Брана помню, — ответил старший, и голос у него стал тише и мягче, чем со мной. — И просьбу твою помню, Торвин, ты тогда у этого самого камня стоял. И строку, которую сейчас допела Кремень, я знаю, прятать не стану. Мне её дядя показывал, когда учил напеву, и сказал то же, что до него говорили другие. Это слова про старые времена, когда люди ещё ходили в Поле без Нити. С тех пор после третьей тишины в Поле у Когтя никто не входил. Ни твой сын, ни Мила, ни кто другой из этих бирок. Вот я и пел Кругу ту часть, которая к ним относилась, а мёртвое оставлял лежать. Скажи мне, Торвин, и вы все скажите, кто из ваших детей после третьей тишины слышал Поле? Назовите мне хоть одного. Назовёте, и я перед тем очагом виноват, отвечу при всех.

Торвин промолчал. Он долго смотрел на бирку сына, и я видел, что ответить ему нечем: слышал ли Бран Поле, никто тогда не спрашивал, а теперь спросить было уже не у кого.

Остальные старшие тоже молчали. Вейр вывернул вопрос так, что отвечать теперь приходилось им: докажите, что хоть один из ваших был тем, про кого строка. И доказать этого никто не мог.

Вейр дал тишине постоять ровно столько, чтобы её услышали все, и медленно перевёл взгляд на меня.

— Двадцать зим эта строка лежала без дела, — сказал он, и теперь обращался уже ко всему кругу, хотя смотрел на меня. — Не было в Когте ни одного человека, про кого она написана. А сегодня, выходит, такой сидит у чаши. Наследник Громовых нам строку прочёл, значит, считает, что она про него. Что он после третьей тишины слышит Поле. Хорошо. Прочитанное я принимаю целиком, до последнего слова. А последние слова там такие: если Поле его увидит при старших. Вот пусть и увидит. На Гранёном Поле линии открыты, каждый, кто слышит, войдёт со своего места, и тогда все вместе посмотрим, кто стоит перед нами. Увидит его Поле, значит, строка жива, и я первый стану её петь. Не увидит, или увидит в нём то, о чём я утром говорил, тогда мёртвой она лежала правильно, и Громовым придётся отвечать, зачем они её сегодня подняли.

Я смотрел на него и чувствовал, как уходит недавнее облегчение. До этой части строки я дошёл ещё ночью. Знал, что проверку потребуют, даже прикидывал в полёте, хватит ли сил. Сейчас Вейр произнёс её вслух, перед камнями, и всё, что можно было пока откладывать, оказалось совсем близко.

— Погоди, Вейр, — перебила Ивва, и в её тихом голосе появилась твёрдость. — Утром ты принёс слово о двоих в вернувшемся, и хозяина у того слова не было. Я его приняла только как твою тревогу, и так оно и останется. Не думай, что через Поле ты занесёшь его обратно в чашу свидетельством. Завтра каждый, кто войдёт, скажет только то, что увидел сам, и скажет своим именем. Чужих слов из Поля я слушать не стану, чьи бы они ни были.

— Так и хочу, Ивва, — отозвался Вейр и слегка склонил голову, будто она только что облегчила ему дело. — Утром у меня было слово без хозяина, тут ты права. Завтра хозяин будет у каждого слова. Сквор скажет, что видел, Торвин скажет, Кремень скажет. Если они увидят то же, что мне принесли, спорить придётся уже не с моей тревогой. — Он перевёл взгляд на веер бирок у моих ног и продолжил тем же ровным голосом: — А про мои черты скажу сейчас, чтобы никто не унёс это к своему костру кривым. Когда Круг решает по Песне, первый знак ставит тот, кто её пел. Этим он подтверждает одно: слова спеты верно. Решал весь Круг, и вторым свой знак ставил тот, чей очаг соглашался. Потому три черты и стоят первыми везде, и ставил их не один я. До меня напев держал дядя, и крайние бирки у наследника, если я правильно вижу, его руки, — это бирки что были выданы ещё до того, как я сел у этого камня. Хотите считать, сколько здесь моего, считайте аккуратно.

Я взглянул на самые жёлтые пластинки. Их возраст дед ночью оценивал примерно, про дядю я ничего не знал, и проверить его слова прямо сейчас было нечем.