— Я же сказал Айре, что лепёшка дорожная, — проговорил он, придерживая флягу за донышко, пока мои пальцы искали горлышко. — Дорожная еда должна быть крепкой. Упадёт со скалы — найдёшь внизу целой. Она посмотрела на меня, потом на лепёшку и велела всё равно взять. Вот теперь думаю: может, она тебя ею добить собиралась, если полёт не справится.

— Тогда ты её неправильно вёз — надо было ребром, так чтобы она совсем смялась.

Ясень фыркнул и отвернулся к драконам, пряча улыбку в вороте — держался так, будто мы просто сидим на камне и жуём. Сочувствия я бы сейчас не вынес, а это принял легко. Шаэ-Раах лежал у кулька с корнями, положив на него нижнюю челюсть, и каждый раз, когда из куртки вытекала тёмная капля, втягивал запах коротким быстрым вдохом. Кар-Рох устроился рядом, только голову держал поднятой. Бока у него всё ещё ходили тяжело. Тёплый пар выходил из ноздрей редкими облаками, и после каждого выдоха каменный на мгновение прикрывал глаза. Грозовой Ясеня стоял у края площадки, разворачивая голову по ветру; вдоль его гребня временами пробегала тонкая голубая искра и пропадала в утреннем свете.

Корней в куртке было два десятка с хвостом, если Ясень ничего не перепутал, а он успел пересчитать их, пока я пил. По одному корню в день выходило больше двух недель. По два — около одной. Я повторил расчёт ещё раз и поймал себя на том, что считаю паузы между ударами сердца тем же способом: один корень, второй, короткая передышка; удар, ещё удар, пустое место, от которого внутри всё сжималось. Вроде держалось. Тёплый камень Айры лежал под рубахой, прижатый к груди, и его ровное тепло помогало не прислушиваться к каждому сбою.

— Дай ремень, — сказал я, кивнув на куртку. — Рукава долго груз не удержат. Первый вираж — и будем собирать корни по всему склону.

Ясень потрогал узел, потянул один рукав и сразу согласился. Ремень с ножен у него был узкий, зато длинный. Мы распустили его, продели через рукава, потом пришлось перевязать всё заново, потому что кулёк съезжал набок и мог бить Шаэ-Рааха по передним лапам. Я сидел на снегу, придерживая куртку коленями, Ясень затягивал петлю и время от времени ругался себе под нос, когда мокрая кожа выскальзывала. Получалось знакомо. В Клане так вязали мясные брикеты перед переноской на нижний ярус: груз стягивали крестом, свободный конец пропускали под основание, чтобы вес сам держал узел. Я показал Ясеню, где вести ремень. Он сперва посмотрел с сомнением, потом повторил, поднял кулёк за петлю и несколько раз качнул.

— Держит. Где научился?

— Там всё приходилось привязывать, — ответил я и провёл пальцем по ремню, проверяя, не режет ли он ткань. — Еду, людей, драконов.

Ясень перестал качать груз. Я тут же пожалел, что сказал. Усмешка с его лица ушла, он опустил кулёк на снег и занялся вторым узлом, хотя тот уже сидел крепко. Вопросов о Клане он пока почти не задавал. Наверное, держал слово и ждал разговора после Совета. Или попросту не знал, с какого конца браться за историю, в которой брат уехал мальчишкой, а вернулся человеком с тремя драконами.

Шаэ-Раах позволил закрепить петлю на передней лапе только после того, как сам обнюхал ремень. Я положил ладонь ему на нос и передал то, что мог: Сухарь на уступе, корни внутри куртки, осторожный полёт. Нить, что была пока в зародыше — отозвалась слабо. Образ младшего дошёл целым, груз расплылся тёмным пятном, однако грозовой кажется понял. Он поднялся, подхватил петлю когтями передних лам и сделал несколько шагов. Куртка висела низко, до камня не доставала, при движении почти не раскачивалась.

Кар-Рох загудел.

Звук был тихий и тяжёлый. Каменный повернул ко мне голову, потом посмотрел на спину грозового Ясеня. От него пришло глухое сопротивление. Я попробовал подняться, чтобы подойти ближе, ноги сразу напомнили, чем закончилась ночь, и Ясень поймал меня под локоть раньше, чем я сел обратно.

— Мерн велел смотреть на губы, — сказал он, поворачивая моё лицо к свету. — Про ноги ничего не говорил, тут и без него видно. Пальцы покажи.

— Ты уже смотрел.

— Тогда ты сидел. Теперь решил встать, это у вас, у великих всадников, другое состояние. Давай.

Я разжал ладонь. Пальцы дрожали мелко, особенно безымянный и мизинец. Ясень надавил ногтем на кожу возле большого пальца, дождался, пока вернётся цвет, и нахмурился. Я знал, что он видит. Кровь шла медленно, кожа оставалась холодной, а дыхание я держал только потому, что заранее следил за ним. Если бы ко мне в прежней жизни привезли зверя в таком состоянии, я потребовал бы тёплый бокс, покой и наблюдение до утра. Выпускать его на несколько часов в воздух я бы запретил, причём голосом, после которого самые упрямые сотрудники начинали вспоминать должностные инструкции.

— Полечу за тобой, — сказал я. — Привяжешь меня ремнём. Твой грозовой свежий, двоих до Очага донесёт. А каменный своё на сегодня уже отнёс.

Кар-Рох загудел снова, теперь громче. По Нити наконец пришло понятное: моя тяжесть на чужой спине, его собственная пустая чаша, расстояние между нами. В этом было упрямство взрослого каменного, который уже однажды донёс связанного через горы и собирался закончить работу сам.

Я придвинулся к его морде и опёрся ладонью о пластину возле ноздри. Камень под чешуёй горел. Он устал до дрожи в крыльях, которую старательно прятал, пока стоял на лапах, а я всё равно чувствовал её через кожу.

— Ты меня донёс, — сказал я тихо. — Теперь донеси себя. Лететь будешь рядом. Если отстанешь, все отстанем. Я никуда без тебя не уйду.

В Нить я пустил один образ: мы садимся в Очаге вместе. Он вышел смазанным, края дрожали, зато смысл удержался. Кар-Рох долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Шаэ-Рааха. Грозовой переступил лапой с грузом, выпустил короткую искру и ответил ему быстрым рокотом. Что именно они решили между собой, я не понял. Каменный в конце концов опустил голову и толкнул меня носом в грудь так осторожно, что я всё равно едва удержался.

Ясень помог мне сесть к кострищу. Сам устроился рядом и стал сворачивать ремень, которым собирался привязать меня к себе. Несколько мгновений мы слушали, как ветер проходит над выступом. Внизу, за краем карниза, лежали хребты западного обхода, и отсюда они казались почти спокойными. Где-то далеко за круглой вершиной Пелена продолжала дышать под водяными трещинами.

— Мне надо тебе кое-что сказать до дома, — начал я. Слова пришлось собирать заранее. Системные формулировки сюда не годились, да и произносить их вслух я не собирался. — На кромке меня снова нашёл тот стук. Прошёл через жилы, добрался до сердца и пошёл дальше по Нити, к Сухарю. Представь виверну на следу. Она сунула нос, поняла, что запах идёт через это место, и двинулась дальше. До малого не достала. Расстояния не хватило, кажется.

Ясень держал ремень на коленях и смотрел на свои руки. Потом снял перчатку, наклонился и постучал пальцами по чешуе. Раз. Пауза. Второй удар. Ещё пауза. Третий. На месте четвёртого палец завис над белой крупой.

— Вот так?

— Почти. Последний начинался. Будто кто-то договорить хотел и захлебнулся на половине.

Ясень повторил. В этот раз третий удар вышел слишком быстрым. Он выругался и попробовал опять, уже по собственному колену. Через несколько повторов ритм начал расползаться. Я услышал его внутри раньше, чем палец коснулся кожи, и серые жилы под рукавом отозвались прохладой.

— Хватит, — попросил я.

Ясень сразу остановился, сжал пальцы в кулак и натянул перчатку. Лицо у него стало старше, хотя ветер мог просто сильнее обозначить складки возле рта.

— Я перед вылетом к Мерну заходил, — проговорил он после паузы. — Айра послала за отваром, а он дверь открыл и велел самому взять с полки, потому что руки у него заняты. Кайр лежал тихо. Я уже выходить собрался, смотрю — у него пальцы по меху ходят. Три раза постучат и замрут. Потом опять. Мерн ладонь ему прижимал, держал, пальцы всё равно под его рукой двигались. Он меня выгнал, когда увидел, что я стою.

Он провёл большим пальцем по ремню, соскребая с кожи налипший лёд, и поднял глаза.