Из-под навеса вышел парень лет двадцати в резиновых сапогах и футболке, с двумя пластиковыми вёдрами в руках. Увидел меня и остановился.

— Здравствуйте, — сказал я. — Мне бы с директором приюта поговорить.

Парень поставил вёдра на землю, вытер руку о штанину, показал на кирпичный домик в глубине территории, за рядом вольеров и ответил:

— Здрасьте. Тамара Николаевна у себя. Вон там, за собаками.

— Спасибо, — поблагодарил я его и пошёл по дорожке вдоль вольеров.

Рыжая дворняга средних размеров подскочила к сетке и залилась лаем, крутя хвостом; крупный чёрный кобель с рваным ухом молча проводил меня взглядом; две худые собаки непонятной породы даже не подняли голов. Вольеров было много, и почти в каждом кто-то находился: где один пёс, где двое, а в одном широком загоне, отгороженном от остальных, возились четыре щенка.

Я подошёл к кирпичному домику. Бросил взгляд на фанерную табличку «Администрация», висевшую на двери, поднялся по ступенькам на крыльцо и постучал.

— Открыто! — донёсся изнутри женский голос. — Входите!

Я вошёл и осмотрелся: маленький коридор с вешалкой, на которой висели рабочие комбинезоны и пара дождевиков, две двери. Одна был открыта. Туда я и заглянул.

За столом, заваленным бумагами, сидела женщина лет пятидесяти с загорелым лицом и коротко стриженными русыми волосами с проседью. Ногти на руках коротко обрезаны, сами руки в царапинах от кошачьих когтей — хозяйка кабинета явно работала не только с бумагами, но и с животными.

Одета женщина была в рабочую серую футболку с закатанными рукавами, на которой белели прилипшие шерстинки. Стену за её спиной украшала большая фотография в рамке: группа людей с собаками на фоне вольеров.

— Здравствуйте, — сказал я. — Тамара Николаевна?

— Она самая, — ответила хозяйка кабинета, отодвинув бумаги, и посмотрела на меня. — А вы кто будете?

— Илья Таранов, юрист. Представляю интересы одного из крупных спонсоров благотворительного фонда «Тёплый дом». Приехал посмотреть, как фонд помогает вашему приюту, поговорить.

Тамара Николаевна после моих слов привстала из-за стола.

— От спонсора? К нам? Сюда? — она не скрывала удивления. — Ой, да садитесь, пожалуйста, вот на этот стул! Вам чай или кофе? У меня как раз только что чайник закипел!

— Чай, если можно, — ответил я.

Директор приюта встала, подошла к тумбочке, на которой стоял электрический чайник, и полезла в ящик за кружками.

— Вы первый человек от спонсоров, который к нам приехал, — сказала она, наливая в кружку кипяток и забрасывая в него пакетик с заваркой. — Обычно всё через фонд идёт, а сюда никто не заглядывает. Я даже не знала, что спонсоры вообще интересуются, как тут у нас что устроено.

— Интересуются, — ответил я, принимая кружку.

— Хотите приют посмотреть? — спросила Тамара Николаевна, не дожидаясь, пока я сделаю хотя бы глоток. — Я вам всё покажу! Всё расскажу! Давайте, допивайте и пойдём!

Энтузиазм был настолько искренний, что отказаться я бы не смог, даже если бы захотел. Я сделал пару глотков, поставил кружку на стол, поднялся и сказал:

— Пойдёмте.

Тамара Николаевна повела меня по территории, и уже через пять минут стало понятно, что эта женщина знает каждую собаку по имени, по характеру и по истории. Не по табличкам на вольерах, а по памяти. И не просто знает — по дороге она вытащила из кармана брюк горсть сухариков и на ходу совала их в ячейки сетки то одному, то другому псу, приговаривая: «На, Рыжик, на, хороший, только не жадничай».

— Вот это Граф, — сказала она, остановившись у одного из вольеров. Крупный тёмно-серый пёс неопределённой породы поднялся с подстилки и неторопливо подошёл к сетке, ткнувшись носом в ячейку. — Его нашли на промзоне, в заброшенном цеху. Худющий был, просто жуть, кожа да кости. Ошейник на нём кожаный был, тесный, на молодого ещё надели, наверное. Так, он врос в шею. Когда Графа сюда привезли, мы ему ошейник вырезали, три недели бедный пёс потом на антибиотиках лежал.

Она просунула пальцы через сетку и потрепала Графа по морде. Пёс закрыл глаза и замер.

— Уже полтора года у нас. Никто не забирает, — вздохнув, произнесла Тамара Николаевна. — Большой, тёмный, люди таких боятся. А он добрейшей души, как щенок. К любому подойдёт, любому руку оближет. Вообще никогда ни на кого не лает.

Я протянул руку и почесал Графа за ухом через ячейку сетки. Пёс повернул голову, лизнул мне пальцы горячим шершавым языком и снова замер, прижав ухо к моей ладони. И правда, ласковый. Огромный, с рваным ухом и шрамом на шее, а ведёт себя действительно, как щенок, которого погладили в первый раз за неделю.

Мы отправились дальше. Тамара Николаевна рассказывала про каждого обитателя, мимо которого мы проходили, не обо всех подробно, но у каждого вольера хоть пару слов да говорила.

— Это Белка. Подобрали возле гаражей, лежала под лавкой с четырьмя новорождёнными щенками. Щенков выходили, трёх уже пристроили, а Белка и четвёртый пока здесь. А это Чарли — бывший домашний, хозяева переехали и выбросили на улицу. А вон там у нас Зефир, — директор приюта указала рукой на маленький белый комок. — Приблудился сам, пришёл к воротам приюта и сел, будто знал, куда идти.

Я слушал и молча кивал, сказать мне было нечего. И в очередной раз отмечал, что сил в этот приют было вложено немало. И денег тоже. Все вольеры располагались под навесами из профнастила, все были ухоженные: бетонные полы вымыты, будки добротные, в каждой подстилка, все миски с водой наполнены.

Разумеется, до идеала было далеко: кое-где сетку подлатали проволокой, кое-где подпёрли бруском, на одном из вольеров рабицу заменили листом фанеры, видимо, пёс рвал, но это всё — мелочи, не влияющие на жизнь собак. Но хорошо показывающие, что денег здесь не хватало.

— Сколько у вас сейчас собак? — поинтересовался я.

— Пятьдесят три. Ещё четыре на передержке у волонтёров. И кошек двадцать шесть, — ответила Тамара Николаевна и, улыбнувшись, добавила: — Пойдёмте, покажу вам кошачьи апартаменты.

Кошки жили в длинном кирпичном здании. Внутри было заметно прохладнее, чем на улице, — толстые кирпичные стены не пускали августовскую жару, и собачий лай здесь слышался приглушённо, как через подушку. Две комнаты, в каждой располагались самодельные стеллажи с мягкими подстилками, лежанки из старых корзин, застеленных полотенцами, картонные коробки с вырезанными входами. На стенах висели полки, по которым кошки перемещались, не спускаясь на пол. Одни спали, свернувшись в клубок, другие наблюдали за мной с полок, а рыжая полосатая кошка немедленно спрыгнула на пол, подбежала и потёрлась о мою ногу, задрав хвост.

— Это Маруся, — рассмеялась Тамара Николаевна. — Она ко всем лезет, самая общительная у нас. Любого гостя встречает, как родного.

Маруся тут же попробовала запрыгнуть мне на руки. Я перехватил её, подержал секунду, она замурчала и вцепилась когтями в рукав пиджака. Посадил её на полку, она спрыгнула обратно на пол.

— Зимой тяжелее всего, — сказала директор приюта. — Котёл у нас старый, работает на полную, и каждую зиму что-нибудь да случается: то трубу прорвёт, то сам котёл встанет. Новый бы купить, но каждая копейка на счету. Вот и латаем каждый год. А пока чиним, неделю-две на обогревателях сидим. Волонтёры свои из дома тащат, кто что может. Счёт за электричество потом приходит — за голову хватаешься.

Она называла суммы за газ, за корм, за ветеринара — по памяти, без запинки, а в конце добавила:

— Это ещё хорошо, что мы помещения не арендуем.

Мы вышли из кошачьего отделения и прошли по дорожке мимо хозяйственного навеса к отдельно стоящему зданию поменьше.

— А здесь у нас ветблок, — сказала Тамара Николаевна, открывая дверь. — Заходите.

Внутри по центру стоял металлический стол с бортиками, над ним — лампа, у стены — шкаф со стеклянными дверцами, за которыми выстроились флаконы с препаратами, перевязочный материал, шприцы. Всё было разложено по полкам аккуратно, чистота идеальная. На стене висел лист ватмана с расписанием приёмов и пометками от руки разными почерками.