— Перемотайте на камеру входа в холл, — сказала директор. — То же время.

Охранник переключился на входную камеру. Та показала, что в тринадцать пятьдесят две через дверь подъезда прошёл мужчина. Среднего роста, средней комплекции, в старом тёмном спортивном костюме, очках и кепке, надвинутой по самые брови. Он вошёл сразу за курьером с зелёной термосумкой: курьеру открыли по домофону, дверь разблокировалась, и мужчина в кепке проскользнул следом, пока створка не закрылась.

Марина тут же ткнула пальцем в экран и воскликнула:

— А я что говорила⁈ К вам курьер приехал! Кому-то из ваших еду привёз, а этот скотинёныш за ним зашёл!

— Ваши тоже заказывают! — огрызнулся Маркелов. — Это мог быть курьер к кому угодно!

— Хватит, — оборвала начинающуюся перепалку директор. — Смотрим дальше.

Далее запись показала, как мужчина прошёл через холл мимо стойки консьержа, не повернув головы, и свернул к грузовому лифту.

— Это однозначно ваш! — не удержавшись, заявил Маркелов.

— Чего это вдруг? — взвилась Марина.

— Наши такое не носят!

— Переоделся специально! Железно ваш!

— А зачем нашим гадить в собственном лифте? — возмутился Маркелов.

— А нашим зачем? — влез в спор Семёнович.

— Потому что до вас такого не было! — отрезал Маркелов.

— Тихо! — со злостью сказала директор. — Смотрим запись!

Охранник перемотал вперёд. В пятнадцать ноль три тот же тип в натянутой на глаза кепке вышел из лифта, покинул холл, а затем и территорию комплекса через калитку со стороны парковки. Чуть более десяти минут от входа до выхода. И лица, к сожалению, на записи разглядеть было невозможно.

— А как он вообще в дом прошёл? — спросил Маркелов. — У нас же пропускная система!

Охранник перемотал запись, показал момент входа: на территорию ЖК хулиган вошёл за тем же курьером, что и в подъезд.

— Вот, — вздохнув, произнёс охранник. — Дверь не успела закрыться.

— То есть ваша система работает так, что любой может зайти за жильцом или курьером? — спросил Маркелов.

— Дверь закрывается с задержкой, — ответил охранник. — Если кто-то заходит следом, мы обычно спрашиваем, кто и к кому. Но в тот момент…

Он не договорил, но всем стало понятно: в тот момент никто не спросил.

— И зачем вы тогда здесь сидите? — спросил Маркелов.

— Мы на месте были, — виновато ответил охранник. — Видимо, кто-то отвлёк.

— На месте⁈ За что мы вам платим? Человек прошёл мимо вас, нагадил в лифте и спокойно ушёл. И вы «на месте»?

— У нас шестнадцать камер, четыре входа, два паркинга, — попытался объяснить охранник. — Физически невозможно за каждым…

— Это ваша работа! — перебил Маркелов. — Пропускная система, контроль доступа, видеонаблюдение. Всё это ваша прямая обязанность!

Охранник лишь пожал плечами, возразить ему было нечего.

— Запись я заберу и сохраню, — подвела итог директор управляющей компании. — Если у кого-нибудь появится информация по существу, обращайтесь ко мне лично.

Все, кроме охраны, покинули комнату и разошлись кто куда. Директор направилась к выходу на улицу, но я догнал её и сказал:

— Подождите, пожалуйста! У меня к вам отдельный вопрос. Он не связан с лифтом.

— А с чем он связан? — спросила она, не замедляя шага.

— С колясочной. Давайте пройдём к ней!

Она остановилась, посмотрела на часы и сказала:

— Только быстро, я и так здесь уже кучу времени потеряла.

Мы прошли к колясочной. Она была в том же состоянии, что и вчера: пять велосипедов, два комплекта автомобильных шин, надувная лодка, ковёр, куча разного барахла на стеллажах и в коробках и три коляски, утрамбованные между всем этим добром.

— На двери написано «колясочная», — сказал я, указав на табличку. — Наверняка есть техпаспорт дома, где это прописано. Ведь есть?

— Ну есть, — сухо ответила директор. — И что дальше?

— Дальше свод правил 54.13330, пункт 5.14. Закрытый перечень того, что здесь может храниться: детские коляски, кресла-коляски для маломобильных групп, велосипеды и самокаты. А здесь чего только нет. Помещение используется не по назначению. Прошу провести осмотр, составить акт, установить владельцев этих вещей и принять меры к освобождению помещения.

— Это вещи жильцов, — сказала директор. — Мы чужое имущество трогать не имеем права.

— Не имеете, — согласился я. — Только я и не прошу вас этого делать. Осмотреть и зафиксировать актом — не значит тронуть. Меры к освобождению начинаются с уведомления владельцев, а не с того, что вы сами что-то выносите. Вот претензия, письменно, два экземпляра.

Я протянул ей два листа. Она взяла их, пробежала глазами по верхнему и спросила:

— Вы юрист?

— Да, — ответил я, достал из портфеля визитку и протянул ей.

Она взяла визитку, посмотрела на неё, потом на меня и сказала:

— Вы и есть тот самый Таранов?

— Таранов точно, — ответил я. — А вот насчёт тот ли самый, сказать трудно, не зная, что вы имеете в виду.

— Тот самый, что целый дом сюда переселил? — уточнила директор.

— Да.

Видимо, директор управляющей компании была обо мне наслышана, как о хорошем и настырном юристе, потому что она вздохнула и произнесла:

— Хорошо. Но установить владельцев, уведомить, дать срок на вывоз — это не три дня.

— Три дня — на письменный ответ с планом и датами, — пояснил я. — Не на результат. Если проигнорируете, отправлю жалобу в жилищную инспекцию и приложу фотографии и копию этой претензии.

— Но зачем вам письменный ответ, если вы и так всё расписали?

— Затем, что устно вы мне сейчас можете пообещать что угодно, а письменный ответ с датами — это документ. Если через месяц ничего не изменится, я приложу его к жалобе как доказательство, что вы знали и обещали, но не сделали.

— Понятно, — сказала директор. — Что-то ещё?

— Да, ещё один момент, — ответил я. — Как подавший претензию, я хочу присутствовать при осмотре. Сообщите мне, пожалуйста, заранее дату.

— Хорошо. Позвоню, как определимся с датой, — пообещала директор УК, достала из папки ручку, подписала второй экземпляр претензии и отдала его мне. — И будет вас ответ за три дня.

После этого она, не попрощавшись, развернулась и пошла к выходу. А я убрал свой экземпляр в портфель и направился к лифтам. Тем, как оказалось, меня ждали Семёнович и Марина.

— Ну что? — спросила Марина. — По колясочной говорили? Что сказала? Когда освободят?

— Дело небыстрое, — ответил я. — Но процесс пошёл: претензию приняла, расписалась, а там посмотрим и будем действовать по ситуации.

— Супер! — радостно воскликнула Марина. — Ты молодец!

Семёнович тем временем посмотрел на дверь, за которой скрылась директор, огляделся, убедился, что в холле никого постороннего нет, и сказал:

— Это Лёнчик.

— Что Лёнчик? — я не сразу понял, о чём он.

— В лифте нагадил Лёнчик, — пояснил Семёнович. — Из нашего старого дома.

— С чего ты это решил?

— По записи понял.

— Но там же не видно лица!

— Зато кепку видно. Дед Лёнчика в этой «Олимпиаде-восемьдесят» двадцать лет ходил. Помер, а кепка у Ленчика осталась. Тот в ней в гараже возится. Я эту кепку ни с чем не спутаю. И в олимпийке этой же машину ковыряет. Одну олимпийку, может, я и не признал бы. Но кепка — точно его.

— Ты уверен? — уточнил я. — Это серьёзное обвинение.

— На сто процентов! — ответил Семёнович.

Я помнил Лёнчика и знал его. Не близко, но знал. Мужик лет тридцати пяти из второго подъезда. Жил один, работал на каком-то заводе, вечно возился с убитым древним жигулёнком, доставшимся ему от отца, а тому от его отца. Тихий, не злой с виду.

— Но зачем? — искренне удивился я. — Зачем ему это?

— А я знаю? — Семёнович пожал плечами. — Может, с кем-то поцапался. Может, обидели. Может, просто дурак.

— А может, всё до кучи, — предположила Марина и добавила: — Но сдавать его этим нельзя!

Она с таким презрением произнесла слово «этим», что аж невольно скривилась.