Секунду ничего не происходило.

Потом налетел ветер. Он пришёл со всех сторон сразу, пригнул люцерну на соседних полях и сорвал с кого-то шляпу, погнав её через двор. Небо над плантацией потемнело на глазах. Одинокое облако, которое Клэйн изучал за завтраком, почернело и закрутилось воронкой, стягивая к себе тучи со всего горизонта.

— Это нормально⁈ — крикнул Адриан сквозь ветер.

— Скоро узнаем!

В тучах полыхнуло. Раз, другой.

ГРА-А-АХ!

Молнии били внутри облачной толщи, подсвечивая её голубым, и каждая вспышка отдавалась у меня в пустых каналах щекоткой. Столб света истончился, мигнул и погас. Осколок в моих руках остыл и затих, опустошённый, как и я.

А потом хлынул ливень.

Дождь рухнул стеной на мёртвый участок и ближние поля. Тёплый, плотный, он барабанил по спёкшейся корке, и каждая капля светилась изнутри слабой голубизной. За несколько вдохов квадрат превратился в блестящее зеркало, вода с шипением впитывалась, и от земли поднимался пар с запахом весенней пашни. Земля на мёртвом участке жадно пила воду.

На ближнем поле одна за другой вспыхнули погасшие опоры. Голубой свет пробежал по подземным линиям, а кристаллы, ещё утром мигавшие через раз, загудели ровно. Значит, Осколок выполнил обе свои задачи: напоил землю и перезапустил артефакты.

Молодой парень из дневной смены попятился, поскользнулся и сел в лужу. Вставать он и не пытался. Так и сидел, задрав лицо к тучам, и ловил ртом светящиеся капли.

— Разумно, — оценил Клэйн. — Ближе к земле, меньше падать.

Каталина уже стояла у кромки квадрата с колбой в вытянутой руке. Поймав несколько капель в колбу, она поднесла стекло к глазам, капнула чем-то из пузырька и нахмурилась.

— Насыщение выше, чем у моих средних зелий, — сообщила она сквозь шум дождя. — Только связка мёртвая. Энергия намертво сцеплена с влагой, практику такой водой резерв не пополнить. Пей хоть бочку, получишь мокрые штаны.

— Вот! — ожил Марек. Он стоял под ливнем мокрый насквозь, но упрямство с его лица смывалось плохо. — Гроза знатная, спору нет. А толку? Ну посветилась вода, ну ушла в грязь. Опоры она вам заменит, что ли? Земле сила нужна, годы нужны, а тут…

Договорить ему помешала сама земля.

По серому квадрату прошла дрожь. Старые корни на глубине зашевелились, и из размокшей корки полезла люцерна. Бледные ростки пробивали грязь десятками, крепли на глазах, наливались зеленью и разворачивали тройчатые листья с тонкими серебряными жилками. Через десять вдохов трава на мёртвом квадрате поднялась по щиколотку, и ростки пёрли вверх все разом, наперегонки.

Марек замолчал на полуслове. Он медленно зашёл на квадрат и, опустившись на колени прямо в грязь, погрузил обе руки в землю по запястья.

— Дышит, — глухо сказал он. — Двадцать лет её знаю. Она дышит, как при старом лесе.

Юст присел рядом и, растерев в пальцах мокрый чёрный комок, поднял на меня глаза.

— Господин Винтерскай, тут запаса на год вперёд. Одним дождём. Такую землю я видел только мальчишкой, до первых опор.

Дождь стихал. Тучи расходились, между ними уже проглядывало обычное синее небо, и по всей плантации стояла звенящая тишина, только вода булькала в бороздах. Люди смотрели на меня как на явление природы. Пожилая работница в заднем ряду поклонилась мне в пояс, спохватилась и сделала вид, что стряхивает грязь с подола.

Я стоял босиком в тёплой грязи, выжатый до дна, и улыбался.

Усталость наваливалась знатная, тело ныло, Первое Море плескалось на самом донышке. И плевать. Семь дней на перезарядку Осколка и четыре голодные плантации. Пара месяцев, и так задышит вся эта земля.

Кажется, я только что купил себе погоду. Точнее, выиграл. У идиота с гербом.

До тента я дошёл сам, что после полного слива резерва считаю отдельным подвигом. Ноги держали на голом упрямстве. Каналы гудели пустотой, и даже Дина, которая шла рядом, поглядывала на меня с подозрением: прикидывала, в какой момент хозяина придётся нести.

Я рухнул на лавку и позволил себе минуту просто дышать.

— Шеф, — Адриан присел напротив и оценил мой цвет лица. — Видок у тебя, будто ты эту грозу лично на себе в небо затащил.

— Примерно так и было.

— Тогда держи.

Порывшись здоровой рукой за пазухой, он вытащил плоский дорожный ларец размером с две ладони. Крышка щёлкнула, и я мысленно присвистнул: внутри ларец оказался глубже, чем снаружи. Пространственная работа, простенькая, но добротная. Аристократы. У них даже карманы с двойным дном в буквальном смысле.

Адриан достал из ларца полотняный пакет и положил на стол. Развязал его и подвинул ко мне.

— Угощайся. И вы все налетайте, тут на всех хватит.

В пакете лежали орехи. С виду обычная лещина, разве что крупнее, и скорлупа отливала бронзой. Я взял один, повертел. По скорлупе от макушки к основанию сбегали тонкие выпуклые прожилки. Я посчитал. Девять.

— Орехи Девяти Жил, — объявил Адриан с гордостью поставщика. — Малая секта Спящего Кедра задолжала нам за аренные поставки, расплатилась урожаем. Отец сначала ругался, а потом распробовал. Секта эти орехи для своих бойцов держит и для питомцев перед боями. Укрепляют тело, восстанавливают резерв. Медленно, зато без отката.

Я раздавил скорлупу пальцами.

Ядро внутри было восковым, с медовым отливом, и от него по девяти внутренним жилкам расходилось мягкое тепло. Я закинул его в рот и прикусил.

Хрум.

Так. Интересно. Сначала сливочная сладость, за ней смолистая горчинка, как у кедра, следом ореховая теплота и лёгкий солоноватый финал. Маслянистая плотность без тяжести. А главное, энергия. Она уходила из ядра девятью тонкими ручейками, и каждый ручеёк сам находил дорогу: один потёк в уставшие каналы, второй в мышцы, остальные разбежались по телу, как официанты по залу в час пик. Тихая вежливая подпитка, по глотку.

Продукт с собственной логистикой. В прошлой жизни я бы за такой ингредиент душу заложил, а тут его скармливают ящерам перед боями.

— Ну как? — спросил Адриан.

— Твоя секта сидит на золоте и топит им печку.

Рядом захрустели остальные. Клэйн сгрёб сразу горсть, Рейнар взял два и один, по привычке, протянул своему пятнистому ящеру. Селеста аккуратно расколола орех ножом для фруктов, попробовала и задумчиво посмотрела на пакет, прикидывая, полагаю, биржевую стоимость.

Идиллию прервал Ортвин. Управляющий подошёл к тенту с толстой папкой, и по его лицу сразу читалось: хороших новостей в этой папке нет.

— Госпожа Дайл, вы просили полную сверку по контрактам. Я закончил.

Вытерев пальцы, Элиза раскрыла папку и начала читать. Через минуту у неё дёрнулась бровь. Ещё через минуту она подняла голову. Так смотрят люди, которые пересчитали сдачу и поняли, что их обсчитали на порядок.

— Юный господин. Тут цены.

— Что с ними?

— Они занижены до предела. Контрагенты указаны прежние: пять торговых домов и три секты. Но расчёты и доставка по всем восьми внешним договорам почему-то шли через двух обязательных посредников — «Гельвиг и сыновья» и «Западную жилу». Оба, судя по подписям поручителей, принадлежат людям Клейнов. Плантации продавали люцерну этим домам по ставке, которая не покрывала даже прямых расходов на сбор, сушку и доставку. Содержание опор ложилось на нас отдельной статьёй расходов. А посредники перепродавали товар сектам и в соседние регионы втридорога.

Ортвин кивнул.

— Всё верно. Клейны торговали сами с собой. Недостачу и расходы на опоры закрывали внутренними авансами, а прибыль оставляли у торговых домов. Теперь авансы и квота на кристаллы остались у Клейнов, а у нас — их убыточные договоры. Цены зафиксированы на годы вперёд, и разорвать их без неустойки нельзя.

Вот оно что. Селеста оказалась права лишь формально: объёмы действительно уходили на экспорт, но сливки собирал совсем другой дом. Снаружи миллионное хозяйство, внутри — дойная корова, у которой молоко забирали до капли, а сено записывали в долг. Леопольд поставил на кон четыре сундука, заранее вынув из них всю прибыль.