Ник пропадал с отцом. Ректор академии — высокий, седой, с лицом, на котором одновременно жили и усталость, и спокойная сила — теперь каждую неделю спускался в Межгорье, налаживая связи с городами. Люди шли навстречу: осторожно, но шли. Первые торговцы привезли в Предгорье муку и соль, а взамен получили свежие овощи из академийского оврага — магически выращенные, крупнее обычных, но никто не морщился. Голод приучил не привередничать.

А Шона училась быть матерью.

Живот рос медленно, и первые месяцы она даже не верила, что внутри неё кто-то есть. Не было утренней тошноты, не было странных пристрастий — только магия вела себя иначе. Огонь, прежде послушный, вдруг стал капризным: свечи в комнате вспыхивали сами по себе, вода в ванне закипала, стоило на секунду рассердиться. Алан, рысь, теперь постоянно крутился у её ног, словно чувствовал, что хозяйка не в себе, и молчал — впервые за всё время их связи.

— Он слышит сердцебиение, — сказала однажды Марта, приезжавшая из ранчо навестить их. — Фамильяры всегда знают первыми.

Шона запомнила, как стояла у окна без стёкол, смотрела на облака, плывущие ниже башни, и впервые почувствовала толчок. Мягкий, изнутри, словно кто-то маленький и очень решительный сказал: «Я тут. Не забудь.»

Она прижала ладонь к животу и прошептала:

— Я знаю.

И заплакала. И засмеялась. Одновременно. Ник, застукавший её в таком состоянии, испугался до полусмерти, а она не могла объяснить, что с ней, потому что сама не понимала. Просто — всё сразу. Страх и радость. Боль и нежность. Память о костре и тепло под сердцем. Весь этот безумный год, уместившийся в одном прикосновении ладони к животу.

Месяцы тянулись медленно, как зима в горах. Шона не то чтобы пряталась в академии — она просто не находила сил выйти. Часто сидела в библиотечной башне, обложенная книгами по бытовой магии и лечебным травам, пытаясь понять, как правильно вынашивать ребёнка, когда внутри тебя две стихии борются за место.

Огонь и воздух. Её и Ника.

— Они не борются, — сказал дед Ника, заглянув как-то в библиотеку. Старик в чёрной мантии, чьё лица Шона так и не смогла разглядеть толком — то ли из-за тени капюшона, то ли из-за какой-то своей магии, — теперь казался ей не страшным, а просто усталым. Очень, очень усталым человеком, который сделал невозможное и теперь не знал, что делать с собой. — Они договариваются. Как ты и с Ником.

— А если не договорятся?

— Договорятся. Они уже договорились — иначе ты бы не чувствовала себя так спокойно. Первый месяц после слияния — самый тяжёлый. Ты его прошла.

— Дедушка…

— Да?

— Спасибо. За всё.

Старик кивнул и ушёл. Алан проводил его взглядом, фыркнул и свернулся клубком у ног Шоны.

— Он хороший, — мурчал кот. — Пахнет мёртвой землёй, но хороший.

— Это комплимент?

— От меня — да.

Николас Младший родился на рассвете — настоящего рассвета, не того, что Шона путала с закатом в первый вечер в академии. Солнце поднялось из-за гор, залило комнату золотым светом, и мальчик закричал — громко, зло, не капризно, а так, будто возмущался: зачем вы заставили меня так долго ждать?

Он был светловолосый, как Шона, но глаза — Ника, серо-голубые, с той же искрой ветра в глубине. Маленькие ручки сжались в кулачки, и кулачки дымились — едва-едва, чуть заметно, как от погасшей спички.

Огонь.

Ник стоял у кровати, бледный до зелени, и шептал:

— Он… он…

— Огненный, — устало улыбнулась Шона. — Как я.

— И воздушный, — добавил дед, заглянув через плечо Ника. Мальчик чихнул — и по комнате пронёсся маленький вихрь, растрепавший всем волосы. — И воздушный. Как отец.

Ник сел прямо на пол и засмеялся — так, как Шона никогда не слышала: открыто, до слёз, до одышки.

— У нас есть всё, — сказал он наконец. — Огонь, воздух и ты.

— И я, — мурчал Алан, свернувшийся в ногах кровати. Рысь за последние месяцы подрос, но всё равно помещался на подушке, если складывался достаточно компактно.

Мальчик рос быстро — быстрее, чем обычные дети, и все знали, что это магия, но никто не говорил вслух. К году он ходил. К двум — читал буквы, тыкая пальцем в страницы отцовских книг и безошибочно находя нужную. К трём — впервые поджёг занавеску, и Шона, вместо того чтобы ругаться, потушила огонь рукой и сказала:

— Ещё раз — и будешь сам тушить.

Он не тронул занавески снова. Но однажды утром Шона нашла его на балконе без стёкол: мальчик стоял на цыпочках на самом краю, протянув руки к облакам, и ветер — тёплый, ласковый, не зимний — обнимал его, ерошил светлые волосы, подхватывал и кружил.

— Николас! — Шона бросилась к нему, но мальчик обернулся и спокойно сказал:

— Мам, ветер держит.

И ведь держал. Она видела: он не падал, потому что воздух не давал.

Она присела рядом, прижала его к себе и долго смотрела, как облака плывут под ними, в долине, где когда-то горели костры.

— Мам, а правда, что раньше было страшно?

— Правда.

— А теперь не страшно?

— Теперь — нет.

— Хорошо, — сказал мальчик и снова протянул руки к облакам.

Магия возвращалась медленно, как оттепель. Не сразу, не повсюду — но возвращалась. В лесах снова завелись существа, которых никто не видел поколениями: мелкие духи ручьёв, древние древоточцы, тёмные совы, умевшие говорить на рассвете. Межгорье ожило: в оврагах зацвели цветы, которых не было в этих краях отродясь, а белые бизоны старика Гарри стали давать молоко, от которого раны заживали вдвое быстрее.

Люди признали свою ошибку — не все сразу, не все искренне, но достаточно. Первые маги спустились с гор и поселились в Предгорье: открыли лавку лечебных трав, кузню, где работал огненный кузнец, и маленькую школу, где дети магов и людей учились вместе. Были и те, кто ворчал, кто косился, кто шептал «ещё не забыли костры-то». Но их становилось меньше с каждым годом, потому что жизнь — штука упрямая, она перевешивает страх.

Маги простили — тоже не сразу. Некоторым пришлось труднее: тем, кто потерял родных в облавах, кто носил шрамы от цепей и кандалов. Шона не забыла, как одна старая ведьма, впервые пришедшая в академию после победы, увидела в стене крюк, на котором когда-то висели цепи, и замерла, не в силах пройти мимо. Ник молча снял крюк, отнёс его в кузню и перековал на дверную ручку.

— Чтобы дверь открывалась, а не закрывалась, — сказал он.

Старая ведьта кивнула и впервые за двадцать лет улыбнулась.

Предстояло много работы для обеих сторон: договоры, границы, школы, больницы, суды, где судили не за магию, а за преступления. Но это была уже другая работа — живая, созидательная, та, ради которой стоило просыпаться по утрам.

Шона стояла на балконе башни, наблюдая, как Николас Младший учится летать. Ветер подхватывал его бережно, и мальчик хохотал, раскинув руки, а внизу, в долине, над крышами Предгорья поднимался дым — не от погребальных костров, а от печных труб. Обычный, тёплый, домашний дым.

Она вдохнула горный воздух, и огонь внутри неё — тот самый огонь, что сжёг поместье и освободил души мёртвых, — тихо и спокойно мерцал, как ровный огонёк свечи в тёплой комнате.

Всё было хорошо.

Конец