— Есть ещё одна вещь, господа, о которой вам, полагаю, знать положено, — мой голос зазвучал чуть громче. — Около недели назад майор Хондзё передал вашему есаулу пять тысяч иен. Всё за ту же услугу — за убийство людей князя Арсеньева. Двадцать тысяч были обещаны отряду позже. Их вы, надо думать, увидите примерно тогда же, когда с вами рассчитаются в Гродеково. То есть никогда. Потому что я не собираюсь сидеть сложа руки и не позволю причинить вред своим людям. Но разговор сейчас не об этом, а о тех пяти тысячах, которые спрятаны у есаула.

Тишина в бараке изменилась. До этого момента белогвардейцы слушали чужого человека, который рассказывает про политику, про японцев и про честь. Материи, конечно, важные, но далёкие. А тут прозвучала цифра. Вполне реальная и конкретная.

Про то, что командир продался японцам, семёновцы уже поняли сами, не дураки. А кто не понял, тому подхорунжий Зверев рассказал. Фишка в том, что по нынешним временам позора в этом нет никакого. Все кому-то за что-то продаются. А вот пять тысяч иен, которые лежат в тёплой сторожке, — это совсем другой коленкор.

— Все мы, господа, умеем хорошо считать, — теперь в моём голосе звенело возмущение. — На такую сумму два месяца можно кормить весь отряд и лошадей. Причём кормить хорошо. Мясом, крупой, свежим хлебом. Можно овёс приобрести для коней. Тогда почему они мучаются там?

Я резко вскинул руку и ткнул пальцем в двери, ведущие на улицу. Семёновцы, как загипнотизированные бандерлоги, одновременно повернули головы.

— Почему ваши кони так выглядят? Почему у них рёбра торчат наружу, а сами они еле держатся? Им ведь про замыслы есаула не объяснишь. Про политические интриги не расскажешь.

Кто-то в дальнем углу поднялся с нар. Медленно, тяжело. Потом ещё один. Плосконосый, который час назад чуть не в драку кидался, выпрямился и посмотрел на урядника.

— Ефим Данилыч, — произнёс он глухо. — Это чего ж такое-то? Неужто правда пять тысяч где-то припрятаны?

Никифоров молчал. Стоял, глядя в пол, и беззвучно шевелил губами, будто пытался проверить мои подсчёты.

На самом деле сомнений в моих словах у него не возникло. Видимо, прецеденты с есаулом уже бывали. Он сейчас думал о другом. Ему предстояло сделать выбор, после которого обратной дороги не будет.

Я тоже притормозил со своими пафосными речами. Пусть решает сам. Чтобы потом не обвинили князя Арсеньева в том, что это он казаков с пути сбил.

В реальности, конечно, так и есть. Я скотским образом манипулирую этими людьми, толкаю их в нужную сторону. Но по факту приказ должен отдать урядник. Тогда всё, что последует дальше, будет выглядеть как внутренние разборки семёновцев.

Никифоров помолчал ещё секунд десять. Потом поднял голову, обвёл взглядом соратников.

— Митрич. Зубов. Пойдёте со мной, — сказал он ровно. — За господином есаулом. Кинжалы проверьте. Наганы оставить.

Я мысленно сделал отметку, что урядник вполне сообразительный малый. Вряд ли Красильников сам побежит в барак отчитываться о спрятанных деньгах. По-любому его приведут силой. В качестве аргументов кинжалы лучше всего. Тихо, быстро, очень убедительно.

Урядник развернулся и вышел. За ним последовали ещё двое. Все семёновцы теперь как зачарованные смотрели на дверь. Ждали.

Я тоже смотрел и тоже ждал. Сейчас решалось вообще всё. Дальше от меня уже ничего не зависит. Прикинул в голове, сколько сейчас времени. Часы с собой не брал, вдруг кто-нибудь заметил бы. Мне надо было попасть на территорию двора неопознанным.

Чисто теоретически Гастон уже должен быть на месте. Мы договорились, что он займет позицию к шести часам.

Прошло от силы минут пять, может, чуть больше. Потом дверь распахнулась, и есаула Красильникова втолкнули в барак.

Выглядел он паршиво. Лицо красное, бешеное, волосы взлохмачены. Бекеша накинута прямо поверх исподнего. Ну и несло от него изрядно. Свежим, «ароматным» перегаром.

Сопровождали Красильникова урядник и те двое, что ушли вместе с ним. Один из казаков держал в руке кинжал, остриё которого смотрело прямо есаулу в спину. Второй нёс что-то небольшое, завёрнутое в серую тряпицу.

— Вы что, сволочи, совсем белены объелись? — заорал есаул с порога. — Никифоров, ты что творишь, скотина⁈ Под трибунал захотел⁈

Урядник молча забрал свёрток у казака, прошёл вперед, положил его на край свободных нар. Прямо на доски, чтобы все видели. Потом аккуратно развернул тряпку.

Это были деньги. Ровная стопка иен, перетянутая бумажной лентой. Новенькие, свежей печати, ещё даже не растрёпанные по краям.

В бараке кто-то длинно, с чувством выругался.

— В сундуке лежали, — сообщил урядник семеновцам. — Под бельём.

Красильников уставился на пачки, моргнул несколько раз. Он, конечно, видел, как свёрток доставали, но то ли не до конца верил, что Никифоров рискнёт вот так запросто положить заначку на виду у всех, то ли ещё не проснулся и плохо соображал.

В любом случае есаул сделал самую большую глупость, которую только мог сделать. Начал оправдываться.

— Братцы, — заговорил он торопливо, — Вы погодите. Погодите, я объясню. Это ж не мои деньги. Это отрядные, я их берёг. На чёрный день берёг, на дорогу.

— На чёрный день… — медленно повторил Никифоров.

Сказал ровно, без всякого выражения. Так повторяют за пьяным, чтобы тот сам услышал, какую хрень несёт.

— Именно! — Красильников затряс башкой так, что у него несколько раз клацнула челюсть. — Сам подумай, Ефим Данилыч. Раздай я их сейчас — что будет? Разбредётесь по кабакам, пропьёте за неделю, и всё. А я о людях думаю. О будущем. Придёт время — каждый получит своё, до последней копейки, слово даю…

— Прошка Сивцов, — сказал урядник.

Есаул осёкся на полуслове. Вытаращился на Никифорова, будто увидел призрак.

— Прошка Сивцов помер пять дней назад, — продолжал казак. — От чего помер, помнишь? Оттого, что ранили парня еще на четвёртом разъезде, а лекаря ему не было. Лекарю платить надо. Ты сказал — нет ни копейки. Речь потом над ним говорил. Хорошую речь, трогательную. А в сундуке у тебя вот это лежало.

Красильников снова растерянно моргнул, потом посмотрел направо, налево. Искал поддержки. В итоге увидел меня и сделал вторую глупость. Переключился на чужого человека в момент, когда речь шла об умершем своём.

— А это ещё кто такой⁈ — выкрикнул Красильников, тыча в мою сторону пальцем. — Никифоров! Ты кого в отряд привёл⁈

Я мысленно усмехнулся. Идиот, прости господи. Как его вообще есаулом назначили? Ему сейчас надо свою правоту отстаивать, за этого Прошку каяться. Врать так, чтобы хотя бы половина поверила. А он снова хозяина включил.

— Здравствуйте, господин Красильников, — ответил я спокойно. — Мы с вами заочно знакомы. Князь Арсеньев перед вами. Павел Александрович.

Есаула перекосило так, что мне всерьёз показалось, будто его сейчас хватит инсульт. А потом последовала третья, финальная глупость. Она есаула и добила. Вернее, он сам себя ею добил.

— Братцы, врёт этот князь! — снова заорал Красильников. — За нос вас водит! Не слушайте его! Никифоров, я тебе приказываю…

— Приказываешь, — задумчиво произнёс урядник. — Приказывать у тебя больше права нет. На воре и шапка горит. Ты сам сейчас слова князя подтвердил. Мы ведь ничего тебе не успели сказать. Может, его сиятельство просто поздороваться зашёл. Ан нет. Ты сразу про враньё заговорил. Значит, в словах князя одна чистая правда. — Никифоров развернулся к остальным белогвардейцам, будто Красильников на самом деле перестал существовать, — Братцы, что будем с есаулом делать, давайте решать?

Вот тут пора было уже вмешаться.

— Погодите, господа. — Я сделал шаг вперёд. — Насчёт есаула решите, когда озвучу главную причину своего появления. Это ведь действительно не визит вежливости. Про господина Красильникова рассказал вам правду, чтобы у вас было понимание. Считаю, люди должны видеть всю картину целиком. А так, по совести сказать, пришёл к вам совсем за другим, — Выдержал паузу, потом выложил свой основной козырь, — Службу предлагаю вам, братцы.