Ровно через десять минут стало понятно, насколько глубоким было это заблуждение. Потому что от медчасти ко мне через двор шёл Тимофей. В одной рубахе, с накинутым на плечи тулупом, без шапки. Шёл ровно, не сутулясь, только левую руку держал прижатой к боку.

И по его физиономии я всё понял — сейчас что-то будет.

— Ваше сиятельство, — голос у казака был спокойный, такой спокойный, что аж подозрительно. — Дозвольте узнать. Далече ли собрались?

— С чего ты взял, что я куда-то собрался?

— Дык не слепой я, Павел Саныч.

Он остановился в двух шагах, посмотрел мне прямо в глаза.

— Вчерась к вам грек приезжал. Тот самый, в чьём заведении меня подрезали. Пробыл долго, уехал довольный. Опосля вы враз сорвались со двора, Гастона с собой прихватили и воротились затемно. Ночью в тоннель ходили. Я слыхал, как в комнате Манью половица скрипела, чай не глухой. А нынче с утра, значит, сперва Владимира Николаевича к себе позвали, а следом князя Михаила.

Вахмистр помолчал секунду, потом вскинул руку, сжал кулак и тряхнул им в воздухе.

— Вы, ваше сиятельство, не думайте, будто Тимофей Гордеев совсем из строя выбыл. Он ещё повоюет.

Вот же зараза.

Пластун он и есть пластун, это, похоже, на всю жизнь. Шатался по двору, спорил с французом о конях и железных коробках, а сам всё это время собирал по крупицам всякие мелочи. Приезд, отъезд, скрип половицы, кто к кому заходил и в каком порядке. Сложил, прикинул и составил картину. Причём составил так, что мне даже возразить нечего. Тютелька в тютельку.

— Тимофей, иди в лазарет, — попросил я его.

Хрен там.

— Не пойду, — мгновенно набычился Тимоха.

Сказал он это негромко, без вызова и без обиды. Просто сообщил очевидный факт, вроде того, что снег белый, а мороз холодный.

— Тимофей.

— Павел Саныч. — Казак чуть подался вперёд. — Я вам так скажу. Либо вы мне сейчас сами всё поведаете, либо я за вами ходить стану. Куда вы, туда и я. В нужник пойдёте — под дверью буду стоять. Спать ляжете — в коридоре сяду. И в медчасть меня Сергей Петрович не загонит, хоть он тресни. Пущай хоть привязывает. Верёвку перегрызу.

Ну что сказать… Не блефует, чертяка. Совершенно не блефует. Этот упрямый тип именно так и поступит. С дыркой в боку, со свежими швами, в одной рубахе на морозе — реально встанет и будет стоять, пока не свалится. А когда свалится, приползёт и снова встанет.

Я помолчал секунд десять, потом ответил:

— Ладно. Пойдём в контору. Замёрзнешь тут.

— Не замёрзну, — по привычке буркнул Тимоха, но больше из принципа. В итоге всё-таки потопал следом.

В конторе усадил его на стул, налил чаю, сам сел напротив.

Потом рассказал всё от начала до конца. Тимофей слушал молча, не перебивал ни разу.

— Умно, — произнёс он с расстановкой, когда я закончил. — Вы, ваше сиятельство, страшный человек. Есаул на вас полста сабель повести хотел, а вы его этими же саблями и порешите. Даже своих рук не замараете. Мысль справная. — Тимоха отхлебнул чаю, поставил кружку и посмотрел на меня. — Токма поеду я.

Ну вот. Началось.

— Не поедешь, — коротко ответил ему.

— Отчего же?

— Оттого, что тебя там узнают, Тимофей. Ты был на четвёртом разъезде, а рожа у тебя приметная. Да и потом, по сути, мои изначальные цели поменялись. Я поеду не убивать Красильникова, а уничтожать его. Это немного разные вещи. Тут конкретно моё присутствие требуется, чтобы семёновцы повели себя как мне надо.

Казак подумал, потом аккуратно поставил кружку на стол. Возразить ему было нечего. Потому что сказал я не «ты слаб» и не «ты болен» — с этим бы он поспорил, тут бы он в лепёшку расшибся, а доказал, что вполне готов ради «его сиятельства» снова ломиться грудью на амбразуру. Мой ответ был логичен и полностью оправдан. С таким не поспоришь.

— Значит, сами пойдёте, — глухо произнёс вахмистр.

— Сам.

— Один. К полусотне. Без оружия.

— Отчего же без оружия, — поправил я. — Нож пронести можно. Возчиков не обыскивают, а нож в сапоге у мужика в декабре — дело обычное.

Тимофей ничего не ответил. Сидел, разглядывал столешницу.

А я подумал и решил — раз уж выложил всё, надо доводить дело до конца. Тимоха — пластун, он многое знает и умеет, что обычному человеку не под силу. У него многому можно поучиться. И совета попросить тоже.

Любая схема, даже самая красивая, обязана иметь запасной вариант на тот случай, когда всё пошло наперекосяк. Управляться с огнестрельным оружием я умею, но в этом случае от моих умений толку ноль. «Маузер» брать не буду. В драке от меня толку сейчас не особо. Если Красильников кинется с кулаками, большой вопрос, кто из нас кого уделает.

А вот ножичек… его реально можно прихватить на всякий случай. Только у меня опыта такого не особо много.

— Тимофей. Научи меня одной вещи.

— Какой? — не поднимая головы, спросил казак.

— Как убить человека одним ударом. Ножом. Быстро и тихо, чтобы он крикнуть не успел.

В конторе стало очень тихо. Тимофей поднял взгляд, и я понял, что предыдущий скандал был так, разминкой. Лёгкой разведкой боем. Настоящий начинался прямо сейчас.

Как ни странно, вахмистр оставался даже почти спокойным. Единственное — он резко встал на ноги, долбанул кулаком по столу, а потом категорично заявил:

— Не буду учить!

— Не понял. — Мои брови сами собой удивлённо поползли вверх. — Это что у нас за восстание декабристов?

— А чего тут понимать, ваше сиятельство. — Казак стоял, придерживая ладонью бок, и глядел куда-то поверх моей головы. — Не буду учить. Хоть режьте.

Признаться, такого я не ожидал. За всё время нашего знакомства Тимоха ни разу не отказался выполнить прямое распоряжение. Спорил, бухтел, кривил рожу, тянул время. Но делал.

— Объясни, в чём проблема. — Я тоже начал заводиться. — Прошу тебя как человека, который разбирается в этом, а ты мне тут показательные выступления устраиваешь.

— В «этом» — это в чём? В убийствах? — Тимоха выразительно хмыкнул, потом посмотрел мне прямо в глаза. — Ну что ж, извольте, объясню, Павел Саныч. Вы — князь Арсеньев. Последний в своём роду. Ежели с вами что случится, род прервётся. А ваш батюшка меня с того света достанет. Точно вам говорю. Да я и сам жить с таким не смогу.

— Твою мать! — рявкнул я и тут же получил осуждающий взгляд казака.

Мол, снова его сиятельство неподобающим образом выражается.

— Тимофей, по-моему, у тебя явные проблемы с логическим мышлением. Вообще-то потому и прошу научить, чтобы в самом поганом случае мог одним ударом Красильникова к праотцам отправить. Ещё раз повторяю. — Я повысил голос, будто Тимоха глухой дурачок. — В самом. Поганом. Случае. Поверь, до этого вряд ли дойдёт. Планирую решить все вопросы словами и серебром. Тогда Красильникова сами же семёновцы за яички подвесят. Прямо на мороз. Но надо быть готовым ко всякому.

— За что подвесят? — вытаращился вахмистр.

Чёрт. Отвык я за время его болезни от культурных интеллигентных речей. С Гастоном в этом плане в разы проще. Хочешь матерись, хочешь выражайся бранными словами — лягушатнику по хрену.

— Какая разница, за что. Главное, чтобы подвесили. Послушай. — Я подошёл к казаку, положил ему руку на плечо. — Ты мой ближайший соратник, мой тыл. Ну кого просить, если не тебя? Да ещё и пластуна.

— Хорошо, — кивнул Тимоха. — Пусть так, ваше сиятельство. Но всё одно не выйдет у нас урока. Ножом человека убить так, чтобы с одного удара, в одно мгновение, — это требует сноровки и опыта. А вы желаете обрести подобное умение за час? Иные и за год не могли научиться. Потому как тут рука сама должна в нужное место ударить. Без осмыслений и раздумий. Это должно быть…

Вахмистр замялся, подбирая подходящее сравнение.

— Это должно быть на рефлексах, — произнёс я. — Понимаю. Но мне всего лишь надо скромненько заткнуть рот Красильникову. Навсегда. Если он начнёт перетягивать семёновцев на свою сторону.