Судя по выражению лица Бао Гуйцина, он в этот момент был вполне готов получить удар в печень. Лишь бы дали присесть.

Дальше отец Иоанн взял младенца. Тимофей начал вставать. Я понял, что мы близки к завершению.

— Крещается раб Божий Димитрий во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Святаго Духа, аминь.

Маленького Шаховского три раза окунули в купель. На этом этапе таинства его княжеское достоинство дало трещину, и он заорал. Громко, обиженно, во всю глотку — как и положено человеку, которого без предупреждения окунули в воду.

По пакгаузу пошёл одобрительный гул. Мол, голосистый растёт.

Дальше мне вручили крестника в руки. К этому меня жизнь точно не готовила.

Ребёнок был мокрый, красный, орущий и почему-то невероятно тяжёлый. Я взял его так осторожно, будто в руках у меня не младенец, а ящик с теми самыми гранатами Игнатова.

— Да не тряситесь вы так, Павел Александрович, — тихонько подсказала Мария Корф. — Головку держите. Вот так.

Александра, глядя на мои мучения, впервые за всё утро улыбнулась.

Потом на мальчишку надели белую рубашку и повесили крестик. Отец Иоанн совершил миропомазание, обошёл с нами трижды вокруг купели, прочитал Апостол и Евангелие, состриг несколько волосков.

Ну и напоследок — воцерковление.

Алтаря у нас, ясное дело, не имелось. Пакгауз всё-таки, а не храм. Поэтому отец Иоанн просто поднёс младенца к образам, которые Шаховская с утра расставила на застеленном столе у восточной стены, произнёс положенное и вернул мальчишку матери.

— Нарекается раб Божий Димитрий.

Дмитрием назвали в честь отца. Того самого князя Шаховского, который погиб под Читой и никогда не увидит собственного сына.

Александра плакала. Тихо, без всхлипов, просто по щекам текли слёзы.

Вера Николаевна, наоборот, не проронила ни слезинки. Стояла, выпрямив спину, и очень внимательно разглядывала потолок пакгауза, будто нашла там что-то чрезвычайно интересное. Смотреть на неё в этот момент было тяжелее, чем на Александру.

Я обвёл взглядом наших.

Селиванов растроганно сопел. Корф замер навытяжку, как на параде. Осеев одной рукой украдкой утирал глаз. Лебедев улыбался. Даже Гастон, человек без роду и племени, попавший к нам чуть больше недели назад, растрогался.

Вот честное слово, ради таких минут можно и с японской разведкой повоевать.

Отец Иоанн повернулся ко мне.

— Поздравляю, Павел Александрович. Теперь вы за него перед Богом отвечаете.

— Постараюсь не подвести, отец Иоанн.

Батюшка усмехнулся в бороду.

— Все так говорят. Вы, князь, персона в Харбине известная. Главное, чтобы ваша известность ребёнку не навредила.

Отец Иоанн пошёл к выходу, я молча двинулся следом. Как только мы переступили порог медчасти, из-за ворот раздался скрип полозьев и звон колокольчика. На лесопилку прибыли новые гости.

Так как и батюшка, и губернатор прибыли чуть раньше назначенного времени, крещение мы тоже начали около девяти. Соответственно, из медчасти вышли на улицу примерно в десять. Поэтому я сразу понял, что это за колокольчики звенят.

Караульные открыли ворота, и на территорию лесопилки, растянувшись длинной вереницей, потянулся обоз.

Двадцать саней. И над каждыми санями поднимался густой белый пар, который на морозе висел плотным облаком и не собирался рассеиваться. Естественно, запах был такой, что хоть святых выноси. Мои гости почувствовали его, как только первые розвальни въехали во двор.

Губернатор, который вышел следом за мной и отцом Иоанном, вздрогнул и попятился обратно.

Отец Иоанн замер, медленно повернулся ко мне. Брови его поползли вверх.

— Павел Александрович, — произнёс батюшка с расстановкой. — Это что же такое?

— Навоз, отец Иоанн. Коровий, — абсолютно честно ответил я.

— Вижу, что коровий, — согласился он, поморщившись. — А что же он делает у вас во дворе в час, простите, таинства?

— Так привезли.

Моё лицо оставалось всё таким же невозмутимым и максимально невинным.

— Это я тоже вижу. — Щёки батюшки начали наливаться свекольным цветом. — Я спрашиваю, отчего же его нельзя было привезти в иной день? Мы младенца крестили, а вы, ваше сиятельство, дерьмо через двор возите!

Народ вокруг притих и с большим интересом прислушивался к разговору. На лесопилке ссор и скандалов практически не бывает, а тут такое развлечение. Отец Иоанн его сиятельство стыдить вздумал. Ну сейчас князь чего-то ему точно ответит.

Я сделал самую честную физиономию, на какую был способен.

— Отец Иоанн, вы не представляете, какой нынче спрос на дерьмо.

Батюшка поперхнулся воздухом.

— Что, сын мой?

— Спрос, говорю. Огромный. Китайцы под парники всё скупают на корню, у них в Фуцзядяне этих парников несчитано. Управляющий мой по четырём дворам мотался, задаток вперёд платил, цену втрое давал. Еле урвал. Я ведь тоже парники задумал поставить.

— Господи помилуй… — перекрестился отец Иоанн.

— И заметьте, только парной берут. — Я развёл руками. — Мёрзлый не пользуется спросом. А парной надо везти сразу, иначе на морозе в камень схватится. Вот и получилось на сегодня. Я бы рад в понедельник, да навоз ждать не станет.

Отец Иоанн смотрел на меня несколько секунд.

Потом махнул рукой.

— Ох, князь… Ладно. Хозяйство есть хозяйство. Только вы уж распорядитесь, чтоб куда-нибудь подальше сваливали.

— Непременно.

Вот тут я даже не соврал. Конечно, подальше свалят. В самую дальнюю часть лесопилки.

— Князь, — подал голос губернатор. — Позвольте полюбопытствовать. Двадцать саней — это весьма много даже для парников.

— Много, ваше превосходительство, — согласился я легко. — Так у меня и людей немало. Двести душ, из них полсотни детей. К весне все начнут цингой валиться, если зелени не будет. А в парнике на горячем навозе редиска с луком идут уже в феврале.

Губернатор помолчал, разглядывая проплывающие мимо сани. Вытащил носовой платок из кармана, прижал его к носу.

— Разумно, — произнёс он. — В Фуцзядяне действительно ставят парники. Я не думал, что русские тоже.

— Русские, ваше превосходительство, всему учатся. Особенно когда деваться некуда.

Бао чуть заметно улыбнулся.

Мужики резво принялись разгружать первые сани, Селиванов командовал, размахивая руками. Перегородку из горбыля поставили ещё вчера вечером, брезент натянули, и теперь коровье дерьмо ровным слоем ложилось в вагон, укрывая танк от чужих глаз.

— Ваше сиятельство, — позвала меня от столовой Шаховская. — Пора и за стол садиться. Всё готово.

Мы дружной компанией двинули в столовую. Даже батюшка согласился задержаться на часик.

Надо признать, Вера Николаевна постаралась на славу. Для гостей отдельный стол, во главе которого посадили отца Иоанна. Справа устроился губернатор, слева я. Скатерть нашлась настоящая, льняная. Посуду собрали по всей лесопилке, и она даже почти не отличалась одна от другой.

Стол был постный, как и положено в пятницу. Рыба, кутья, блины, пироги с капустой и грибами, соленья, взвар. Отец Иоанн одобрительно оглядел это изобилие и прочитал молитву.

Община расселась за длинными столами вдоль стен. В несколько заходов, как и планировали.

Гвардейцы Бао от еды отказались и встали у дверей, но я заметил, как один из них косится на пироги.

Первые полчаса шли чинно.

Потом Арина вынесла блины, кто-то из мужиков затянул песню, и народ окончательно расслабился. Люди веселились, дети носились между столами, женщины весело смеялись и переговаривались.

Дарья взяла на себя обслуживание почётного стола.

Она подливала губернатору взвара так часто, что тот едва успевал отпивать. Наклонялась при этом каждый раз чуть ниже, чем требовала физика процесса. Улыбалась. Спрашивала, не желает ли его высокое превосходительство ещё пирожка, они с капусткой, сама пекла.

Бао Гуйцин, надо отдать ему должное, держался стойко. Кивал, благодарил, отпивал.