— Обиды нет, — сказал я. — И долгов тоже.

Грек кивнул, попрощался, сел в машину и уехал.

Я стоял на крыльце, смотрел, как «Додж» выкатывается за ворота. Долго смотрел, пока створки не закрылись и засов не вернулся на место.

Значит, ходу китайцам на территорию, где засел Красильников, нет. Это плохо. Но обозы туда ходят. Это хорошо. Можно решить вопрос аккуратнее, в стиле, прости господи, моих родных девяностых.

Мне не обязательно убивать всех семёновцев. Они вообще, бедолаги, попали как кур в ощип. Есаул за их спиной свои делишки крутит, с Хондзё договаривается, а белогвардейцы и не в курсе. То есть достаточно ликвидировать Красильникова и семёновцам донести всю правду, как есть.

Чтобы грохнуть есаула, нам целая банда не нужна. Достаточно парочки человек, которые с обозом еду доставят…

Я резко крутанулся на месте, поискал взглядом Селиванова. Управляющий, как назло, куда-то исчез. Едва удостоверился, что грек уезжает с лесопилки и что всё на месте, ничего не украдено, — так сразу и пропал.

— Пётр! Пётр, иди сюда!

Не успел глазом моргнуть, а Селиванов уже нарисовался рядом со мной.

— Здесь, ваше сиятельство!

— Скажи Ерёме, пусть готовит выезд. Немедленно. И всё-таки отвлеки Гастона от его железки. Мне нужен сопровождающий.

Управляющий кивнул, потом замялся и осторожно спросил:

— Так а куда поедете-то, ваше сиятельство? Ерёме что сказать?

Я снова повернулся к воротам. Постоял, разглядывая закрытые створки.

— Поедем в гости к Чжао, — ответил с усмешкой. — Думаю, нам есть что обсудить.

В Фуцзядянь выехали в начале шестого, уже в темноте.

Гастона Селиванов от танка оторвал, но не сразу и не без потерь. Судя по всему, разговор вышел напряжённый, потому что француз явился к пролётке мрачный, с ветошью, засунутой за пояс, и молча полез на сиденье.

— Ты никак не можешь простить Селиванову наш «ароматный» перфоманс? — поинтересовался я.

— Нет, князь. — Танкист устроился, поправил полушубок. — Просто я не закончил. У меня в бортовой передаче осталось. Там, — он поискал подходящее слово, — субстанция.

— Отмоешь.

— Отмою, — согласился Гастон мрачно. — Через год. Потому как запах это не вывести ничем.

Ехали молча. Ерёма гнал Марусю ходко, полозья визжали на укатанном снегу, а я всю дорогу перебирал в голове, как начну разговор.

Тут вот какая штука.

Господин Чжао взялся за заказ и застрял. Я это знаю. Он знает, что застрял. И самое главное — он не знает, что об этом знаю я. Три дня молчит, а молчит не от лени, а оттого, что признать перед партнёром собственное бессилие для человека его положения хуже всего.

Значит, приезжать с претензией нельзя категорически. Скажу «ты не справился» — получу вежливого чужого господина вместо партнёра. Проверено в прошлой жизни неоднократно.

Приезжать надо с решением.

Фуцзядянь встретил нас теснотой, вонью и толчеёй, которую не разгоняет даже мороз. Узкие улочки, бумажные фонари над лавками, крики торговцев, запах жареного теста — здесь ничего не меняется. Народу на улочках сновало столько, что Ерёме пришлось перевести Марусю на шаг и орать во всё горло, чтобы перед нами расступались.

«Красный дракон» тоже никуда не делся. Стоял всё на том же месте, в глубине квартала. Двухэтажный дом с резными карнизами, красные фонари у входа, никакой вывески. Всем, кому надо, и так известно, что это за чайная.

У дверей нас встретили двое. Молодые, крепкие, в стёганых куртках. Один посмотрел на меня, узнал и молча кивнул в сторону входа. Второй сделал шаг к Гастону.

Француз остановился, очень спокойно посмотрел на китайца. Взгляд у лягушатника был такой красноречивый, что любые матерные фразы отдыхают. Он словно молча спрашивал — рискнёшь меня остановить, китайчонок?

— Он со мной, — сказал я.

Парень секунду поколебался, потом отступил.

Внутри было тепло, темно и пахло чаем. Основной зал пустовал, только в дальнем углу сидели за столиком трое стариков. На нас никто не обернулся, хотя, уверен, разглядели каждую пуговицу.

Провожатый повёл меня по уже знакомому коридору. Красная ткань на низком потолке, запах жасмина пополам с опиумом, стук костяшек маджонга за бамбуковыми перегородками. Тут ничего не изменилось.

А вот дальше вышло любопытно.

В прошлый раз меня привели в зал собраний — просторная комната без окон, бойцы вдоль стен, стол из чёрного дерева, алтарь со статуей Гуань Юя в углу, благовония и красные свечи. Всё для того, чтобы гость проникся, куда попал, и хорошенько подумал, прежде чем говорить лишнее.

Сегодня провожатый проскочил мимо этой двери, не сбавив шага. Свернул направо, в узкий рукав коридора, и отодвинул створку.

Комнатка оказалась совсем маленькой. Циновки, низкий стол, жаровня в углу, на стене один-единственный свиток с иероглифами. Никаких алтарей, никаких свечей и, что самое главное, ни одного бойца.

Личная комната. Куда приводят не чужака, которого надо впечатлить, а равного партнёра, с которым можно поговорить по душам.

Приятно, чего уж там. Значит, за минувшие месяцы я в глазах предводителя харбинской триады заметно подрос.

Линь Чжао сидел за низким столом. Перед ним стоял чайник и две пиалы. Две. Значит, ждал. Ему, похоже, сообщили о моём прибытии, едва пролётка остановилась возле заведения. При этом чашку для Гастона не поставил. Сразу обозначил роли. Я — почётный гость, француз — всего лишь сопровождающий.

— Князь, — китаец поднялся, коротко поклонился. — Удивлён твоим появлением. Не рассчитывал на встречу.

Врёт. Или, вернее, говорит правду только наполовину. Не рассчитывал именно сегодня, но не вообще.

— Господин Чжао.

Я поклонился в ответ. Гастон остался у дверей, привалился плечом к косяку и превратился в предмет обстановки. Чего у лягушатника не отнять, умеет слиться с обстановкой, когда надо.

Мы с главой Триады уселись на свои места. Чжао налил чай, сначала мне, потом себе.

И замолчал.

Вот эту часть их церемониальной традиции я уже выучил. Люди, подобные Чжао, всегда молчат первые минуты. Кто заговорит первым — тот вроде как более заинтересован в диалоге. Правило простое, и в принципе предельно понятное.

Я взял пиалу, отпил, поставил. Секунд сорок мы просидели в полной тишине.

Потом мафиози всё-таки заговорил первым.

— Ты приехал за новостями, князь. Новостей нет.

— Знаю.

Вот тут он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Знаешь? — переспросил не то чтобы с недоверием. Скорее уточнил.

— Знаю, что новостей нет. И знаю почему. — Я снова взял пиалу. — Твои люди нашли есаула. За Сунгарийским мостом, вниз по ветке. Японская земля. Туда твоим «братьям» ходу нет.

В комнате стало очень тихо. При этом Чжао не показывал волнения или удивления. Только пальцы, сжимавшие чашку, чуть напряглись.

— Кто сказал? — поинтересовался он нейтральным тоном.

— Никто.

— Князь.

— Никто, господин Чжао, — повторил я спокойно. — У меня есть свои источники. Мы с тобой оба знаем, что серьёзный человек их не раскрывает. Ни партнёру, ни другу, ни родному брату.

Мафиози молчал ещё секунд десять, а потом сделал то, чего я, честно говоря, не ожидал. Он рассмеялся. Не громко, коротко, всего на пару звуков, но это был именно смех — первый по-настоящему искренний за всё время нашего знакомства.

— Хорошо, — сказал китаец. — Очень хорошо, князь. Ты избавил меня от неприятного разговора. Я собирался ехать к тебе завтра. Только это стоило бы мне потери лица. — Он налил себе ещё чаю. — Мои люди нашли их на третий день. Быстрее, чем я обещал. Но загвоздка в том, что, как ты верно сказал, мы не можем пока добраться до человека, который тебя интересует.

Вот теперь пошёл нормальный разговор. Чжао выкладывал всю информацию спокойно, деловито, без эмоций. Эта информация совпадала с тем, что мне рассказал Пападопулос.

Красильников и его люди обосновались на старом японском лесном дворе в четырёх верстах за мостом. Раньше там держали шпалы для южной ветки, потом дело свернули, остались бараки, забор в полтора человеческих роста и водокачка. Место обжитое, есть где спать и есть чем топить. Всего — пятьдесят два человека. Именно пятьдесят два. То есть Красильников утащил с собой всех, кого смог, а не только отряд, о котором шёл разговор с Хондзё. Лошадей около сорока. Караул в две смены, по четверо.