Это был нехилый такой намёк на ночное нападение, когда семёновцы впервые столкнулись со мной и моими людьми.

Барак загудел. Не возмущённо. Скорее вразнобой, как гудит толпа, половина которой знает, что произошло, а вторая очень старается сделать вид — мы вообще ни при чем.

— Это ж тот самый Арсеньев! — выкрикнули с дальних нар. — Который наших на четвёртом разъезде положил! Строгова и всех!

Вот и первая ласточка. Быстро, однако.

Я медленно повернул голову в сторону крикуна. Отыскал его взглядом.

Это оказался здоровый детина в расстёгнутом полушубке. Он сидел на нарах, широко расставив ноги, и пялился на меня исподлобья.

Несколько секунд я молча изучал его бородатую физиономию с таким видом, будто при мне, при князе Арсеньеве, заговорила полковая вошь. Потом ответил:

— Тот самый, всё верно. И на разъезде много ваших полегло — тоже правда. Только позвольте напомнить, любезный, что вы по приказу есаула собирались мою общину вырезать под корень. Вместе с женщинами и детьми. Не преуспели в данном начинании исключительно потому, что я узнал о замыслах вашего есаула прежде, чем случилась беда. А до этого явились ночью, как разбойничья шайка, вели себя очень некультурно. Стреляли, бежали, кричали. Растревожили жителей общины. И это произошло до четвёртого разъезда.

Помолчал секунду, позволяя всем присутствующим проникнуться сказанным, потом развёл руки в стороны, будто предлагал посмотреть на себя.

— И ничего, как видите. Стою тут, разговариваю с вами. Обид не держу.

Детина открыл рот, однако тут же получил в бок локтем от соседа и заткнулся. На самом деле, ответить ему было решительно нечем. По большому счёту я исключительно прав. Мне семёновцы вообще никаким боком не упёрлись, пока не напали на лесопилку. Уже потом понеслось всё остальное.

Но сейчас это неважно. Разговор о взаимных обидах в подобной ситуации — дорога в никуда. Начни я оправдываться за разъезд или тыкать семёновцам тем, первым нападением, мы просидим до вечера, вспоминая, кто кому первым разбил нос. А вот когда сразу выкладываешь на стол их собственный грех, причём куда более паршивый, спорить становится неудобно.

Внезапно справа началось какое-то движение. С нижних нар поднялся человек и вышел на середину. Народ перед ним расступился сам.

Лет под сорок, может, чуть больше. Сухой, жилистый, с рябоватым лицом и заметной сединой в щетине. Шинель на нём была старая, но подпоясана и застёгнута на все крючки. Пожалуй, так аккуратно выглядели только он и урядник.

Я узнал его сразу, как только казак вышел вперёд. Добрался, значит, наш подхорунжий до своих, не замёрз.

— Господин Зверев, — кивнул семёновцу.

По бараку прокатился удивленный шепот. А подхорунжий даже бровью не повёл. Остановился шагах в трёх, заложил руки за спину и разглядывал меня секунд пять. Молча, без всякой злости.

Любопытно, но сейчас он казался более взрослым, что ли. В подвале Зверев выглядел жалко, и я, признаться, тогда его недооценил. Теперь, среди своих, это был совсем другой человек.

— Доброго дня, князь, — произнёс он.

— Вы никак обиделись, господин подхорунжий? — поинтересовался я. — Выглядите не сильно радостным из-за нашей встречи.

— Есть маленько, — спокойно ответил Зверев. — Кулаком вы меня, ваше сиятельство, при первом разговоре угостили изрядно. Однако с чем поспорить сложно, мы сами явились на вашу лесопилку. Тут вы правы. Так что всё было по делу. Возможно, на вашем месте я бы вообще убил за подобное непотребство. А вы крикнули своим, чтобы не преследовали. Остановили их. Дали нам уйти. Я помню. Да и в подвале ко мне ваши люди относились сносно. Те недоразумения, что между нами произошли, — итог моей глупости.

Я молча кивнул. Надо же, как значительно поумнел подхорунжий за последнее время.

— Вот какое дело, братцы, — продолжил Зверев, разворачиваясь к своим. — Князь, может, и не сильно хороший человек, и четвёртый разъезд на самом деле был. Только помните, что я вам сказал, когда вернулся? Нас с князем лбами столкнули специально. Правда его, он к нам не лез. А вот зачем столкнули и почему, это я вам тоже рассказывал. Про уговор есаула с майором Хондзё, про то, как он нас с тем оружием, которое хунхузы и люди князя забрали, под монастырь подвёл…

— Так это вы… — «удивлённо» произнёс я. Словно вовсе не рассчитывал на разговорчивость Зверева, когда позволил ему сбежать. — Вы начали правду казакам говорить… То-то Красильников жаловался майору, что о нём нелицеприятные истории из уст в уста передаются. Как он своих же предал и продал…

Зверев замер, обернулся ко мне.

— А это вам откуда ведомо, ваше сиятельство?

— Оттуда, что жалобы есаула собственными ушами слышал. Очень уж сильно он плакался японцу. Только не спрашивайте, как такое вышло, всё равно не расскажу.

Я говорил достаточно громко, чтобы и остальные хорошо разобрали каждое слово.

Семеновцы тут же отреагировали. Заорали все разом. Кто-то вскочил с нар и требовал доказательств не на словах. Кто-то ревел, чтобы все замолчали и дали дослушать. Никифоров рявкнул одно короткое слово, и шум стих примерно наполовину.

Я не стал торопиться с продолжением разговора, ждал, пока все успокоятся.

Перебивать такую волну возмущения нельзя ни в коем случае. Пусть выговорятся. Человек защищает только ту мысль, до которой дошёл сам, а не ту, которую ему принесли на блюде.

Зверев тем временем не сводил с меня глаз. И, надо отдать подхорунжему должное, оказался он достаточно сообразительным. Подался вперёд, затем тихонько спросил:

— Ваше сиятельство. Дозвольте задать вопрос не по существу.

— Задавайте.

— Я в ту ночь с лесопилки ушёл сам? — Он смотрел мне прямо в лицо. — Или как?

Вообще, конечно, можно было бы объявить на весь барак — никуда вы, милостивый государь, не убегали, вас выпустили. Дверь открыли да в спину подтолкнули. Красиво бы вышло, спору нет.

Только в таком случае выставлю его дураком. А мне такое не надо. Зверев про есаула правду рассказывал, люди ему верили. Если это доверие подорвать, сам же пострадаю.

Поэтому ответил ещё тише, чем был задан вопрос:

— А вы подумайте, господин подхорунжий. У вас, честное слово, очень хорошо получается думать.

Казак побледнел, отвёл глаза и очень медленно сделал два шага назад. Ему стало обидно, это понятно. Только обида была на себя самого. Он тут хвалился, наверное, как у князя из-под носа ушёл, а получается — просто позволили.

Я снова повернулся к остальным семёновцам. Они как раз окончательно успокоились и замолчали.

— Господа. Прежде чем продолжим, скажу ещё одну вещь, чтобы после не было недомолвок.

Обвёл взглядом барак.

— На четвёртом разъезде мои люди стреляли в ваших, а ваши в моих. Дело там было не в вас и не во мне. Дело было в японцах, которые нас с вами столкнули лбами, чтобы поглядеть, кто кого одолеет. Вы уж простите за прямоту, господа, но в эту историю вы влезли сами. А теперь спрошу. — Я выдержал паузу, многозначительную. — Вам ведь обещали оружие. Винтовки, пулемёты, патроны вагонами. Скажите, братцы, для чего? Чтобы вы разбойничьей шайкой носились по Маньчжурии и наводили смуту там, куда японцы пальцем ткнут?

Белогвардейцы молча пялились на меня, некоторые даже смутились.

— Мой батюшка был генералом, и он всегда говорил, что для военного человека честь важнее всего, — продолжил я. — А у русского офицера честь вообще в крови и на всю жизнь. У казака — тем более. Так вот, господа. Объясните мне, где тут честь? Вас как дрессированных псов собрались науськивать и засылать в самые отвратные места, чтобы раскачивать Маньчжурию. Этого ли вы хотели, когда надевали шинели и брали сабли в руки? Вы! Цвет казачества, который до сих пор остался верен империи!

Никто не ответил. Но я иного и не ожидал. Вопрос был из тех, на которые человек отвечает сам себе, наедине, без свидетелей. Тут главное, чтобы семёновцев проняло. Потому как давил я на самые больные точки. Честь, Отечество, казачья удаль.