Что же может сделать несчастный? Он скажет: «У меня есть руки для работы, у меня есть разум, у меня есть молодость, у меня есть сила; возьмите всё это и дайте мне взамен кусок хлеба». Это именно и говорят рабочие. Но и тут бедняку могут ответить: «У меня нет для вас работы». Что же ему делать тогда?»
«Что такое конкуренция с точки зрения рабочего? Это работа, выставленная на торги. Подрядчику нужен рабочий: являются трое.
– Сколько просите за вашу работу?
– Полкроны; у меня жена и дети.
– Хорошо; а вы сколько?
– Два шиллинга: у меня детей нет, но есть жена.
– Очень хорошо; а теперь вы сколько?
– Мне довольно одного шиллинга и восьми пенсов; я холост.
– Тогда работу получите вы.
Сделка совершена. А что делать двум другим рабочим? Надо полагать, они спокойно умрут с голоду. Но что, если они примутся воровать? Не бойтесь; у нас есть полиция. А если убивать? У нас есть палач. Что до счастливца, его торжество лишь временно. Пусть явится четвёртый рабочий, достаточно сильный, чтобы поститься через день, и его цена собьётся ещё ниже; тогда будет новый отверженный, а может быть, и новый рекрут для тюрьмы!
Скажут ли, что эти печальные результаты преувеличены; что во всяком случае они возможны лишь тогда, когда для ищущих работы рук недостаёт работы? Но я спрошу в ответ: содержит ли принцип конкуренции случайно в самом себе какой-либо способ избежать этого убийственного несоответствия? Если одна отрасль промышленности нуждается в руках, кто поручится, что в сумятице, создаваемой всеобщей конкуренцией, другая не перенасыщена? И если из тридцати четырёх миллионов людей двадцать действительно вынуждены воровать, чтобы жить, этого довольно, чтобы осудить принцип.
Но кто столь слеп, чтобы не видеть: при системе неограниченной конкуренции непрерывное падение заработной платы – не исключительное обстоятельство, а необходимый и всеобщий факт? Имеет ли население предел, которого не может переступить? Возможно ли нам сказать промышленности – промышленности, предоставленной случайностям индивидуального эгоизма и плодовитой на разорения, – можем ли мы сказать: «Доселе дойдёшь и не прейдёши»? Население постоянно возрастает: велите бедной матери стать бесплодной и хулить Бога, сделавшего её плодовитой, ибо если вы этого не сделаете, списки скоро станут слишком тесны для бойцов. Изобретается машина: прикажите разбить её и прокляните науку, ибо если вы этого не сделаете, тысяча рабочих, лишённых новой машиной труда, постучатся в дверь соседней мастерской и собьют заработную плату своих товарищей. Так систематическое понижение заработной платы, оканчивающееся вытеснением известного числа рабочих, есть неизбежное следствие неограниченной конкуренции. Это промышленная система, посредством которой рабочие классы вынуждены истреблять друг друга».
«Если есть несомненный факт, так это то, что возрастание населения гораздо быстрее среди бедных, чем среди богатых. Согласно статистике европейского народонаселения, рождения в Париже составляют лишь одну тридцать вторую населения в богатых кварталах, тогда как в других они поднимаются до одной двадцать шестой. Эта диспропорция – факт всеобщий, и г-н де Сисмонди в своём труде по политической экономии объяснил её невозможностью для рабочих разумной предусмотрительности. Лишь те, кто чувствует себя обеспеченным в завтрашнем дне, могут соразмерять число своих детей с доходом; кто живёт со дня на день, тот под игом таинственного рока, которому приносит в жертву своих детей, как сам был принесён ему в жертву. Правда, существуют работные дома, угрожающие обществу наводнением нищих – какой же есть способ избежать причины?.. Ясно, что всякое общество, где средства существования возрастают менее быстро, нежели численность населения, есть общество на краю пропасти… Конкуренция порождает нищету; это факт, показываемый статистикой. Нищета страшно плодовита; это показывается статистикой. Плодовитость бедных бросает в общество несчастных созданий, имеющих нужду в работе и не могущих её найти; это показывается статистикой. На сем пункте общество поставлено в необходимость выбирать между убийством бедных или содержанием их даром – между зверством или глупостью».
Столько о бедных. Теперь перейдём к средним классам.
«Согласно политико-экономом школы Адама Смита и Леона Сэ, дешевизна – вот слово, в коем можно резюмировать выгоды неограниченной конкуренции. Но зачем упорно рассматривать действие дешевизны лишь с точки зрения минутной выгоды потребителя? Дешевизна выгодна потребителю ценой внесения семян гибельной анархии среди производителей. Дешевизна есть, так сказать, топор, коим богатые производители сокрушают своих беднейших соперников. Дешевизна есть западня, в кою дерзкие спекулянты заманивают трудолюбивых. Дешевизна есть смертный приговор мелкому производителю, у которого нет денег на покупку машин, легко доступных его богатым соперникам. Дешевизна есть великое орудие в руках монополии; она поглощает мелкого фабриканта, мелкого торговца, мелкого собственника; она есть, одним словом, разрушение средних классов в пользу немногих промышленных олигархов.
Должны ли мы, стало быть, считать дешевизну проклятием? Никто не стал бы поддерживать такую нелепость. Но особенность ложных принципов – обращать добро во зло и развращать все вещи. При системе конкуренции дешевизна есть лишь преимущество временное и обманчивое. Она держится только доколе длится борьба; как только богатые конкуренты вытеснили своих беднейших соперников, цены поднимаются. Конкуренция ведёт к монополии, по той же причине, по какой дешевизна ведёт к высоким ценам. Таким образом, то, что использовалось как оружие в состязании производителей, рано или поздно становится причиной обеднения потребителей. И если к этой причине мы прибавим другие, уже перечисленные нами, из коих на первом месте должно поставить чрезмерное возрастание населения, мы вынуждены будем признать обеднение массы потребителей прямым следствием конкуренции.
Но, с другой стороны, та самая конкуренция, которая стремится иссушить источники спроса, понуждает производство к переполнению рынка. Сумятица, производимая всеобщей борьбой, мешает каждому производителю знать состояние рынка. Он должен работать впотьмах и полагаться на случай в сбыте. К чему ему сдерживать предложение, особенно когда он может переложить любой убыток на рабочего, чья заработная плата столь преимущественно подвержена повышениям и понижениям? Даже когда производство идёт в убыток, фабриканты всё же часто продолжают его, потому что не желают оставлять без дела свои машины и т. д., или рисковать потерей сырья, или терять покупателей; и потому что производительная промышленность, ведомая при системе конкуренции, будучи не чем иным, как азартной игрой, где игрок не захочет потерять свой шанс на счастливый удар.
Томас Нагель – один из важнейших теоретиков левого либерализма.
Таким образом – и мы не можем слишком часто на этом настаивать – конкуренция необходимо стремится увеличить предложение и уменьшить потребление; следовательно, стремление её прямо противоположно тому, чего добивается экономическая наука; посему она не только угнетательна, но и неразумна».
«И во всём этом, дабы не останавливаться на истинах, ставших общими местами и звучащих декламацией именно вследствие своей истинности, мы ничего не сказали об ужасающем нравственном развращении, которое промышленность, организованная или, говоря точнее, дезорганизованная, как ныне, внесла в средние классы. Всё стало продажно, и конкуренция вторгается даже в область мысли.
Фабрика, сокрушающая мастерскую; блестящее заведение, поглощающее скромную лавку; ремесленник, сам себе хозяин, заменённый подёнщиком; обработка плугом, вытесняющая обработку заступом и подвергающая поле бедняка позорной зависимости от ростовщика; банкротства, умножающиеся; обрабатывающая промышленность, превращённая дурно урегулированным расширением кредита в систему азартной игры, где никто, даже плут, не может быть уверен в выигрыше; одним словом, великая смута, способная возбудить зависть, недоверие и ненависть и заглушить мало-помалу все великодушные стремления, всякую веру, самоотвержение и поэзию – такова отвратительная, но слишком верная картина результатов, полученных от применения принципа конкуренции».
