Поскольку во всех предложениях о переменах надлежит рассматривать два элемента, – то, что должно быть изменено, и то, на что оно должно быть изменено, – так и в социализме, рассматриваемом в целом и в каждой его разновидности в отдельности, следует различать две части: одну – негативную и критическую, другую – конструктивную. Есть, во-первых, суждение социализма о существующих институтах и обычаях и их результатах; а во-вторых, различные планы, которые он выдвинул для улучшения положения. В первом отношении все различные школы социализма едины. Они почти до тождества согласны в тех недостатках, которые находят в экономическом устройстве существующего общества. До известной точки они также придерживаются одного и того же общего представления о средстве, которое должно быть предоставлено для исправления этих недостатков; но в деталях, несмотря на это общее согласие, существует большое расхождение. При попытке оценить их доктрины будет и естественно, и удобно начать с негативной части, общей для всех них, и отложить всякое упоминание об их различиях до той второй части их предприятия, в которой только они и расходятся серьёзно.

Эта первая часть нашей задачи отнюдь не трудна, поскольку состоит лишь в перечислении существующих зол. В них нет недостатка, и большинство из них отнюдь не являются тёмными или загадочными. Многие из них – самые что ни на есть общие места моралистов, хотя корни даже этих зол лежат глубже, чем моралисты обычно пытаются проникнуть. Они столь разнообразны, что единственная трудность – сколько-нибудь приблизиться к исчерпывающему каталогу. Мы удовольствуемся на данный момент упоминанием нескольких главных. И пусть читатель помнит одно. Когда пункт за пунктом этого перечисления будет проходить перед ним, и он будет находить один факт за другим, которые привык относить к числу естественных необходимостей, выдвигаемых как обвинение против общественных институтов, он не вправе кричать о несправедливости и протестовать, что жалуемые бедствия внутренне присущи Человеку и Обществу и таковы, что никакие устройства не могут их исправить. Утверждать это значило бы предрешать сам спорный вопрос. Никто не готов более социалистов признать, – они, собственно, утверждают это гораздо решительнее, чем оправдывает истина, – что бедствия, на которые они жалуются, неустранимы при нынешнем устройстве общества. Они предлагают рассмотреть, не может ли быть измышлена какая-либо иная форма общества, которая не была бы подвержена этим бедствиям или была бы подвержена им в гораздо меньшей степени. Те, кто возражает против современного порядка общества, рассматриваемого в целом, и кто принимает как альтернативу возможность полной перемены, имеют право включить все бедствия, ныне существующие в обществе, в обоснование своей позиции, независимо от того, приписываются ли они явно общественным устройствам или нет, при условии, что они не проистекают из физических законов, противодействовать которым человеческая сила не в состоянии или человеческое знание ещё не научилось. Моральные бедствия и такие физические бедствия, которые были бы устранены, если бы все поступали как должно, по праву вменяются в вину состоянию общества, которое их допускает; и они служат действительными аргументами до тех пор, пока не будет показано, что любое другое состояние общества повлекло бы за собой равное или большее количество таких бедствий. По мнению социалистов, нынешние устройства общества в отношении Собственности, Производства и Распределения Богатства являются, как средства для общего блага, полной неудачей. Они говорят, что существует огромная масса зла, которую эти устройства не в состоянии предотвратить; что благо, будь то нравственное или физическое, которое они осуществляют, до жалкости мало по сравнению с количеством затрачиваемых усилий, и что даже это малое количество блага достигается средствами, полными пагубных последствий, нравственных и физических.

Первым среди существующих общественных зол следует назвать зло Бедности. Институт Собственности поддерживается и восхваляется главным образом как средство, коим труд и бережливость обеспечиваются своей наградой, а человечеству даётся возможность выйти из нужды. Возможно, так оно и есть; большинство социалистов признают, что так было в более ранние периоды истории. Но если институт не может сделать в этом отношении ничего больше или лучше, чем он сделал до сих пор, то возможности его, утверждают они, весьма незначительны. Какая доля населения в наиболее цивилизованных странах Европы пользуется лично для себя хоть сколько-нибудь заслуживающими упоминания благами собственности? Можно сказать, что без собственности в руках их нанимателей они остались бы без насущного хлеба; но, даже если это допустить, по крайней мере насущный хлеб – это всё, что у них есть; и часто в недостаточном количестве; почти всегда низкого качества; и без какой-либо уверенности в том, что они вообще будут его иметь постоянно; огромная доля трудящихся классов в тот или иной период своей жизни (и все подвержены риску) становится зависимой, по крайней мере временно, от законной или добровольной благотворительности. Любая попытка изобразить бедствия нужды или оценить долю человечества, которая в наиболее передовых странах привычно отдана в течение всего своего существования физическим и нравственным страданиям, была бы здесь излишней. Это можно предоставить филантропам, которые изобразили эти бедствия достаточно яркими красками. Довольно сказать, что положение множества людей в цивилизованной Европе, и даже в Англии и Франции, более плачевно, чем у большинства известных нам племён дикарей.

Могут сказать, что на эту тяжёлую долю никто не имеет оснований жаловаться, ибо она постигает лишь тех, кто оказался позади других из-за недостатка энергии или благоразумия. Это, даже будь оно правдой, было бы весьма малым облегчением зла. Если бы какой-нибудь Нерон или Домициан заставил сотню людей бежать наперегонки за свою жизнь, с условием, что пятьдесят или двадцать, пришедшие последними, будут преданы смерти, это ничуть не уменьшило бы несправедливости от того, что сильнейшие или проворнейшие, если не случится какого-либо несчастья, наверняка спасутся. Бедствие и преступление заключались бы в том, что их вообще предают смерти. Так и в экономике общества; если есть кто-либо, кто страдает от физической нужды или нравственного унижения, чьи телесные потребности либо не удовлетворены, либо удовлетворены способом, которым могут довольствоваться только скотоподобные существа, это, хотя и не обязательно преступление общества, есть pro tanto неудача общественного устройства. И утверждать в смягчение зла, что страдающие так суть более слабые члены общины, нравственно или физически, значит добавлять оскорбление к несчастью. Разве слабость есть оправдание страдания? Не является ли она, напротив, неотразимым притязанием к каждому человеческому существу на защиту от страдания? Если бы умы и чувства преуспевающих были в надлежащем состоянии, разве принимали бы они своё преуспеяние, если бы ради него хотя бы один человек рядом с ними, по какой-либо иной причине, кроме добровольной вины, был исключён из возможности достойного существования?

Есть одно обстоятельство, которое, если бы его можно было утверждать с истиной, освободило бы общественные институты от какой-либо доли ответственности за эти бедствия. Поскольку род человеческий не имеет иных средств к сносному существованию, или к существованию вообще, кроме тех, которые он получает от собственного труда и воздержания, не было бы основания для жалоб на общество, если бы каждый, кто готов нести справедливую долю этого труда и воздержания, мог получить справедливую долю плодов. Но так ли это на деле? Не есть ли это противоположность факту? Награда, вместо того чтобы быть соразмерной труду и воздержанию индивида, находится почти в обратном отношении к ним: те, кто получает наименьше, трудятся и воздерживаются больше всех. Даже праздные, безрассудные и дурно ведущие себя бедняки, те, кого с наибольшим основанием можно винить в своём положении, часто несут гораздо больше и гораздо более тяжёлого труда не только чем те, кто рождён для денежной независимости, но и чем почти кто-либо из более высокооплачиваемых, зарабатывающих себе на жизнь; и даже недостаточное самообладание, проявляемое трудолюбивыми бедняками, стоит им больше жертв и больше усилий, чем почти когда-либо требуется от более привилегированных членов общества.