Изображение было ясное.

На снимке, в павильоне, у балюстрадного задника, стояли двое: женщина в светлом платье и мужчина. Женщину Морозов видел впервые. Мужчину узнал сразу, потому что видел его шесть дней подряд — в отделении, в коридоре, за соседним столом.

Со стеклянной пластины на него смотрел, обнимая незнакомую женщину за талию, чиновник для поручений Аполлинарий Львович Бекетов.

Морозов сидел над разложенными осколками очень долго.

Первым делом он проверил себя — так, как проверял всегда, когда версия сходилась слишком красиво. Лицо на негативе выходит навыворот: светлое тёмным, тёмным светлое, — и обознаться легче лёгкого. Он поднял пластину к окну, посмотрел на просвет, потом сходил в аптеку напротив, купил лист фотографической бумаги, вернулся и, повозившись с ванночками покойного Риделя, сделал отпечаток — скверный, серый, но достаточный.

Сомнений не осталось. Аполлинарий Львович, без пенсне, в летнем костюме, стоял у балюстрады и держал руку на талии женщины лет тридцати, а женщина смеялась.

Дальше он думал уже как следователь, а не как человек, у которого только что перевернулось представление о собственном столе.

Что доказывает пластина? Что Бекетов снимался у Риделя «в частном роде». Больше ничего. Это не убийство и даже не мотив: мало ли кто у кого снимался.

Что заставляет думать дальше? Первое: пластина разбита. Не унесена вместе с коробкой, а разбита — здесь, в лаборатории, за два-три часа до смерти хозяина, и покойный собирал осколки голыми руками, оттого и порез. Второе: осколки не выброшены на улицу, а свалены в ведро, то есть убирал их сам Ридель, наскоро, ещё живой и не подозревавший, что вечером умрёт. Третье: коробку с прочими негативами взяли позже, вечером, — и вот тут возникал вопрос, который Морозов записал в тетрадь и трижды подчеркнул.

Если человек пришёл забрать свою карточку и разбил свою пластину в шесть часов вечера — зачем ему в десять возвращаться и уносить всю коробку?

Ответ был один: незачем.

Значит, разбивший пластину и унёсший коробку — разные люди.

Значит, в тёмной комнате фотографа Риделя девятнадцатого сентября побывали трое: женщина, умолявшая на коленях; человек, который сломал своё; и тот, кто под конец забрал всё.

Морозов завернул отпечаток в бумагу, спрятал во внутренний карман и поехал в отделение — смотреть, сидит ли Аполлинарий Львович на своём месте.

Аполлинарий Львович сидел на своём месте и переписывал набело постановление по кражам на Апраксином — прямой, аккуратный, в пенсне.

Он поднял голову, поздоровался и сказал:

— Александр Петрович, я вас, кстати, ждал. Есть у меня к вам разговор, и разговор неприятный.

— У меня к вам тоже, — сказал Морозов.

— У меня к вам тоже, — сказал Морозов. — Идёмте.

Они прошли в пустую комнату с окном на казённый двор — ту самую, где Морозов допросил за девять месяцев пятерых убийц, — и он положил на стол серый, скверно отпечатанный снимок.

Бекетов посмотрел.

Морозов ждал чего угодно: отпирательства, бледности, крика. Аполлинарий Львович снял пенсне, аккуратно протёр стёкла и сказал:

— Так вот куда девалась пластина.

— Садитесь, — сказал Морозов.

— Благодарю, я постою. — Бекетов положил пенсне на стол. — Александр Петрович, я вам сейчас всё расскажу, и рассказ мой будет короткий и позорный. Мне, признаться, даже легче: я третью неделю думаю, как об этом говорить.

Женщину звали Елизавета Андреевна, и она была замужем.

Познакомились они в позапрошлом году. Муж служил по железным дорогам и уезжал на месяцы. Продолжалось это второй год, и продолжалось бы, вероятно, и дальше, если бы в мае Елизавете Андреевне не пришло в голову — «по-женски, а на самом деле от несчастья» — сняться вдвоём на карточку. Одну, для памяти.

Снимал Ридель — по рекомендации, как человек, который печатает сам и молчит.

— Он отдал нам отпечатки, — сказал Бекетов. — Один экземпляр, четыре карточки. И сказал, что негативы уничтожены, я сам видел, как он бросил стекло в ящик с боем. Я тогда не сообразил, что бросить можно и другую пластину.

В сентябре Ридель прислал ему записку с просьбой зайти.

— Он был чрезвычайно любезен, — сказал Аполлинарий Львович ровно. — Он сказал: «Вы, Аполлинарий Львович, служите в сыскной полиции, и я в вас нуждаюсь не как в плательщике, а как в добром знакомом. Мне, знаете, иной раз надобно бывает узнать, не интересуется ли мною полиция». И показал карточку.

Морозов слушал, не шевелясь.

Вот оно, второе дно. Ридель брал не только деньгами. С чиновника сыскной полиции деньги брать бессмысленно — с него берут сведениями.

— Что вы ему дали?

— Ничего, — сказал Бекетов. — Я сказал: нет. Я сказал это сразу, в первый же вечер, и вышел. И, Александр Петрович, вот тут начинается то, за что я обязан отвечать: я вам не доложил. Ни вам, ни его превосходительству. Я три недели молчал и думал, как вывернуться сам.

— И девятнадцатого пошли к нему.

— Пошёл, — сказал Бекетов. — В шесть часов, после службы. Я решил кончить это разом: пришёл и потребовал негатив. Он смеялся. Он предложил мне сесть и выпить чаю. И тогда я... — Аполлинарий Львович впервые сбился. — Я его не тронул, если вы об этом. Я взял со шкафа коробку — не ту, что после пропала, другую, где лежат текущие, — и стал перебирать пластины на свет. Он бросился отнимать. Одна упала и разбилась. Он сел на пол собирать осколки, порезался и стал ругаться по-немецки, а я стоял над ним и понимал, что сейчас, вот сейчас, всё моё двенадцатилетнее служебное поведение кончится, потому что я его ударю.

— Ударили?

— Нет, — сказал Бекетов. — Я ушёл. Я ушёл в четверть седьмого и пошёл пешком до Николаевского вокзала и обратно, чтобы не ехать домой. А наутро узнал, что он мёртв.

Он взял со стола пенсне и надел его.

— И вот с чем я к вам шёл сегодня, — сказал он. — Я намерен подать рапорт на имя его превосходительства с изложением всего, что рассказал вам, и с просьбой об отстранении меня от дела. Я его написал вчера. Дальше — как решат.

Морозов помолчал.

— Аполлинарий Львович. Вы понимаете, что вы сейчас сами дали мне на себя всё, что нужно? Вы были в ателье за три часа до убийства, у вас с покойным ссора, у вас мотив, и у вас нет свидетелей вашей прогулки до вокзала.

— Понимаю, — сказал Бекетов. — Я потому и написал рапорт до того, как вы нашли пластину. Он у меня в столе, со вчерашним числом, и его видел писарь.

И тут Морозов сделал то, чего никто в этой комнате не ждал, включая его самого: рассмеялся — коротко и невесело.

— Вы понимаете, что́ вы сделали? — сказал он. — Вы за девять месяцев — единственный человек в этом деле, который пришёл ко мне сам и первым. Все прочие приходили, когда я за ними приходил.

— Это меня не оправдывает.

— Нет, — согласился Морозов. — Но это меняет для меня очень многое. Садитесь. Мне нужен ваш вечер по минутам, и нужны фамилии тех, кто мог вас видеть на Невском между шестью и семью.

Убийцу нашли на другой день, и нашли скучно — как и полагается, когда версия наконец правильная.

Морозов вернулся к простому вопросу, который поставил себе ещё над осколками: кто пришёл в десять и унёс коробку целиком.

Не Тарусова: она ушла в четверть девятого, и извозчик это подтверждал.

Не Бекетов: он ушёл в четверть седьмого, и, как выяснилось, его видели двое — швейцар и, что важнее, приказчик табачной лавки на углу, у которого Аполлинарий Львович в четверть седьмого купил папирос и минут пять стоял, не уходя.

Значит, господин с поднятым воротником, пришедший в девять и спустившийся в четверть одиннадцатого.

Морозов сел и стал думать не о том, кто мог его убить, а о том, кому нужна была вся коробка.

Тому, кто не знал, какая именно пластина ему нужна. Или тому, кому нужны были все.

И тогда он вернулся в ателье в третий раз и открыл книгу заказов — обыкновенную, лежавшую в приёмной на виду и никого до сих пор не заинтересовавшую, потому что в ней были записаны только законные съёмки.