Джонни поднял на них пустые глазницы, в которых плясали искры статического электричества.
— Слушай внимательно, гитарист. Архитектор — не тиран. Он — первый слушатель, который испугался громкой музыки. Он создал тишину, потому что не мог контролировать импровизацию. Чтобы победить его, вы должны сыграть то, что он не сможет «свести» в своем микшере. Вы должны сыграть Песню Хаоса, используя энергию всех этих удаленных душ.
Сцена 22. Лор: Проклятие «Апёздолов»
Статик указал костлявым пальцем на каждого из них.
— Ты думаешь, Мазут, ты просто так любишь титановое мясо? Ты — воплощенный голод тех, кому запретили желать. А ты, Сквозняк? Ты — жажда тех, кому запретили входить. Ги Енна — ты зоркость тех, кому запретили видеть правду. А ты, Рафаэль...
Старик сделал паузу, и «Зуботычина» в руках Рашпиля жалобно звякнула.
— Ты — его собственное раскаяние. Ты был его любимым серафимом, пока не понял, что гармония без диссонанса — это просто гудение холодильника. Ты соскреб нимб не потому, что ты злой. А потому, что ты хотел чувствовать боль. Потому что боль — это единственное, что Архитектор не смог сделать стерильным.
Рашпиль замер. Воспоминание о первом ударе напильника по золоту вспыхнуло в мозгу с новой силой. Это была не просто ярость. Это была любовь к жизни, которая не может быть идеальной.
— Берите «Черный Ящик» в подвале под этим залом, — прошептал Джонни, начиная таять в серой дымке. — Но помните: как только вы его вскроете, Архитектор нажмет «Reset». У вас будет время только на один, последний концерт.
Глава 8: Зеркала Ошибок (Пыточная Совести)
Спуск в подвал Зала Удаленных Судеб напоминал погружение в горло огромного, остывающего зверя. Лестница, закрученная бесконечной спиралью, была вырезана из обсидиана, который впитывал свет фонарей Сквозняка, не возвращая ни луча.
— Тут пахнет старой медью, — прошептала Ги Енна, и её голос, лишенный эха, прозвучал плоско и мертво. — И... детским мылом?
Как только они ступили на нижний ярус, пространство вокруг них начало искажаться. Стены подвала не просто раздвинулись — они растворились, превращаясь в липкий, серый туман, из которого начали проступать очертания мест, которые каждый из них поклялся забыть.
Сцена 23. Кошмар Сквозняка: Ключи от Ничего
Первым замер Сквозняк. Перед ним возникла та самая золотая дверь в «Запретный Архив». Но теперь на ней не было замков. Она была распахнута настежь, и из неё вываливались не души, а пустые, белые листы бумаги.
— Ты не спас их, Сквозь, — прошептал голос, подозрительно похожий на его собственный. — Ты просто выбросил ключ, чтобы не видеть, как они исчезают. Ты трус, который спрятал голову в куче металлолома.
Сквозняк схватился за свою связку, но ключи на его поясе превратились в ржавые гвозди, которые впивались в бедро. Он упал на колени, пытаясь собрать разлетающиеся листы, которые резали ему руки как бритвы.
Сцена 24. Голод Мазута: Пустота в Желудке
Мазут оказался в бесконечном белом пространстве, где перед ним стоял накрытый стол. Но вместо стейков и самогона на тарелках лежали шестеренки и куски битого стекла.
— Ешь, Уриил, — прозвучал ледяной голос Архитектора. — Ты ведь этого хотел? Ты хотел чувствовать материю? Так почувствуй, как она разрывает тебя изнутри. Ты никогда не наешься, потому что твоя душа — это черная дыра, которую ты пытаешься заткнуть мусором.
Мазут схватил «Левиафан», но бас в его руках стал тяжелым, как планета. Гигант зарычал, пытаясь поднять инструмент, но ноги уходили в податливый, как вата, пол. Его голод превратился в физическую боль, скручивающую внутренности в узел.
Сцена 25. Прицел Ги Енны: Невиновная Жертва
Ги Енна увидела себя в день своего Падения. Она снова лежала на позиции, прильнув к окуляру. В перекрестии был не Стиратель, а маленький херувим, который просто... пел не в той тональности.
— Нажми на спуск, — шептало «Эхо». — Ты ведь любишь точность? Исправь эту ошибку. Стань частью системы снова. Один выстрел — и тишина вернется.
Палец снайперши задрожал на спусковом крючке «Геенны». Она видела слезы на лице цели, и её собственное хладнокровие начало плавиться, как воск.
Сцена 26. Рашпиль и Глас Отца
Рашпиль стоял один в центре воронки из золотой стружки. Перед ним возник ОН. Архитектор. Не старик, не робот, а ослепительный столб чистого, логичного света.
— Мой сын, — голос был полон не гнева, а бесконечной, удушающей жалости. — Посмотри, во что ты превратился. Ты обменял вечность на ржавую гитару и компанию отщепенцев. Твой нимб — это рана, которая никогда не заживет. Вернись. Я отменю «Delete». Я сделаю так, чтобы ты снова пел в хоре.
Рашпиль сжал гриф «Зуботычины» так, что костяшки побелели. Новые струны из «Иудиных жил» начали жечь ладонь, напоминая о боли — той самой, которую он выбрал сам.
— В хоре? — Рафаэль поднял голову, и его нимб-шестерня на затылке вспыхнул багровым, прорезая иллюзию. — Чтобы петь по нотам, которые ты написал своим стерильным карандашом? Нет уж, «папаша».
Он с силой ударил по струнам, используя педаль «Инфаркт Реальности». Звук был грязным, ломаным, полным диссонанса и ярости.
— СЛЫШИТЕ МЕНЯ?! — заорал Рашпиль, обращаясь к своим друзьям, которые всё еще корчились в своих кошмарах. — ЭТО НЕ НАШ ПОЗОР! ЭТО НАША СВОБОДА! МАЗУТ, ЖРИ ЭТУ ТИШИНУ! СКВОЗНЯК, ОТКРОЙ СВОЮ ЯРОСТЬ! ГИ, СТРЕЛЯЙ В ЭТОТ ГРЕБАНЫЙ СВЕТ!
Сцена 27. Прорыв к Ящику
Звук гитары Рашпиля, усиленный его собственным раскаянием, начал разрывать ткань иллюзий. Мазут первым пришел в себя, ударив кулаком в «белый» стол так, что тот рассыпался на пиксели. Ги Енна перевела ствол и выстрелила прямо в «лицо» иллюзорного Архитектора, превращая свет в серый дым. Сквозняк вскочил на ноги, выхватывая из пустоты настоящий ключ от своего танка.
Иллюзия схлопнулась. Они снова стояли в пыльном подвале, а перед ними, на постаменте из старых процессоров, лежал Черный Ящик. Он не был черным — он был покрыт ржавчиной, царапинами и надписями «Не открывать под страхом аннигиляции».
— Ну что, «Апёздолы»? — Рашпиль вытер пот с лица. — Посмотрим, что там за «Правда», ради которой мы чуть не сошли с ума?
Глава 9: Битва с Тенью (Код против Копий)
Подвал содрогнулся. Пока Сквозняк падал на колени перед «Черным Ящиком», выуживая из карманов ворох мультитулов и обрывки медных проводов, туман вокруг них не исчез. Он начал сгущаться, принимая уродливые, до боли знакомые очертания.
— Они возвращаются, — прошипела Ги Енна, вскидывая винтовку. — Но теперь у них есть зубы.
Из серой взвеси вышагнули Эхо-Стиратели. Это были искаженные копии самих «Апёздолов». Теневой Мазут, чье тело состояло из битого стекла; Теневая Ги Енна с винтовкой, стреляющей черным безмолвием; и нечто, отдаленно напоминающее Рашпиля, но с нимбом, который вращался как циркулярная пила.
Сцена 28. Зеркальный конфликт
— Сквозь, сколько тебе нужно?! — заорал Рашпиль, ударяя по струнам «Зуботычины», чтобы сбить прицел своей тени.
— Это не замок, это гребаная исповедальня! — Сквозняк лихорадочно соединял контакты. — Мне нужно подобрать частоту искренности! Пять минут! Или десять! Как пойдет!
Мазут взревел и бросился на свою тень. Столкновение двух гигантов было похоже на обвал в горах. Теневой близнец не чувствовал боли, его «стеклянные» кулаки крошились о настоящую плоть Мазута, оставляя глубокие порезы, но великан только крепче сжимал «Левиафан».
— Ты... просто... картинка! — Мазут вбил «Вилку» баса в грудь двойника. — В тебе... нет... мяса!
Сцена 29. Дуэль снайперов
Ги Енна и её тень замерли в смертельном танце. Они двигались синхронно, перекатываясь за бетонные опоры подвала. Теневая копия стреляла вспышками пустоты, которые стирали куски реальности там, куда попадали.
— Ты — это мой страх промахнуться, — прошептала настоящая Ги, замирая и закрывая глаза.
Она перестала смотреть через прицел. Она начала слушать. Она услышала фальшивую ноту в дыхании тени и нажала на спуск. Пуля-камертон разнесла голову призрака в серую пыль.
