Внутри царил полумрак, густой, как отработанное масло.

Рашпиль сидел в самом дальнем углу. Перед ним на столе лежала «Зуботычина» — гитара, собранная из обломков штурмовой винтовки и деки старого контрабаса, усиленная медными жилами из распределительного щита Небесной Канцелярии. Рафаэль — хотя это имя он ненавидел так же сильно, как чистые простыни — методично возил ржавым напильником по своему нимбу.

«Вжих. Скрежет. Вжих».

Золотая пыль оседала на его грязных пальцах, смешиваясь с машинным маслом. Раньше этот нимб сиял так, что слепил праведников. Теперь он напоминал шестерню от мусоровоза, которую долго грызли крысы.

— Ты его до дыр протрешь, Раф, — подал голос Сквозняк.

Бывший хранитель ключей сидел напротив, лениво перебирая свою связку. Каждый ключ на кольце был не просто железкой — это был доступ к чьей-то тайне, к запертому складу или к чьей-то судьбе. Сквозняк подкинул связку, и та отозвалась тонким, издевательским звоном.

— Пусть стирается, — буркнул Рашпиль, не прерывая работы. — Слишком много святости в голове мешает брать чистые аккорды. От неё звон в ушах, понимаешь? Стерильный такой, правильный. А мне нужен песок. Мне нужен скрежет.

В центре стола, занимая всё пространство, сидел Мазут. Бывший архангел Уриил теперь больше походил на гору антрацита, облаченную в кожаный жилет. Его огромные кулаки покоились на столешнице из двери банковского хранилища, и под их тяжестью сталь медленно, но верно прогибалась. Перед ним стояла тарелка с тем, что Хрон называл «стейком».

— Хрон! — пробасил Мазут, и от его голоса стаканы на полках жалобно звякнули. — Почему эта «Подозрительная Личность» в моей тарелке на меня так смотрит?

Из-за стойки высунулась голова хозяина заведения. У Хрона было три глаза: один смотрел в вечность, второй — на неоплаченные счета, а третий, мутный и желтый, постоянно следил за дверью.

— Она не смотрит, Мазут, — хрипло отозвался Хрон, вытирая руки о фартук, который сам по себе мог служить химоружием. — Она оценивает, достоин ли ты её съесть. Это спецпредложение для «Апёздолов». Стейк мариновался в «Чистом Гневе» три дня. Запивка — «Эфирный Самогон». Девяносто девять децибел крепости. Один глоток — и ты начнешь слышать цвета. Два — и ты начнешь ими командовать.

Мазут хмыкнул, взял вилку, которая в его лапище выглядела как иголка, и вонзил её в кусок мяса. Мясо издало тихий, почти неземной стон.

— То, что нужно, — одобрил великан.

Ги Енна, сидевшая чуть поодаль, на краю стола, даже не шевельнулась. Она была занята делом: через окуляр своей «Геенны-7» она рассматривала муху, застывшую на стене. Её палец лежал на спуске — нежно, как на клавише пианино. Снайперша в этой банде была голосом разума, но только в том случае, если этот разум хотел кого-то прикончить с дистанции в полмили.

— Зря вы здесь светитесь, — раздался скрежещущий голос из-за соседнего стола.

Там сидел тип в рваном скафандре. Его шлем был покрыт сетью трещин, сквозь одну из которых он отчаянно пытался просунуть сигарету. Дым лениво струился из-под гермошлема, создавая вокруг него нимб из канцерогенов.

— Архитектор выставил за ваши головы награду, — продолжал он, не оборачиваясь. — «Вечный Абонемент в Рай». Безлимитный нектар, облака с подогревом и хор херувимов по утрам. За такую цену любой в этом Секторе продаст вас быстрее, чем успеет моргнуть.

Рашпиль наконец отложил напильник. Звук стих, и тишина в забегаловке стала такой тяжелой, что её можно было резать ножом.

— Абонемент в Рай? — Рашпиль криво ухмыльнулся, обнажая зубы. — Это там, где нельзя ругаться матом и нужно ходить строем? Передай Архитектору, что у нас уже есть билеты. В первый ряд. На его собственные похороны.

Он вскрыл банку «Мазутной Горчицы» — густой, черной жижи, которая пахла как пожар на нефтебазе.

— Слышь, Мазут, передай-ка «Гнев»... Нужно приправить этот вечер.

Мазут не успел протянуть бутыль.

Входная дверь не просто открылась — её вырвало с корнем вместе с куском бетонной стены. В проем ввалился тяжелый белый свет, от которого заслезились глаза. Стерильный, бездушный, карающий свет Порядка.

На пороге стояли «Санитары Реальности». Но это были не обычные мелкие ластики, которые подтирали граффити на стенах. Это была «тяжелая артиллерия» — Стиратели-Прессовщики. Огромные двухметровые кубы из матового белого пластика, под которым угадывалась мощь гидравлических поршней. Вместо рук у них были многотонные прессы, покрытые запекшейся пылью тех, кто пытался говорить слишком громко.

— ОБЪЕКТЫ... РАШПИЛЬ... МАЗУТ... СКВОЗНЯК... — просипел динамик ведущего робота, голос которого напоминал звук рвущейся бумаги. — ВАШ... ОБЕД... ПРЕРВАН... ПО... ТЕХНИЧЕСКИМ... ПРИЧИНАМ...

Прессовщик сделал шаг вперед, и пол под ним жалобно хрустнул. Второй робот перегородил выход, его сенсоры мерцали холодным голубым светом, сканируя помещение на предмет звуковых девиаций.

Мазут медленно, пугающе медленно отложил недоеденный стейк. Он посмотрел на тарелку, потом на белое чудовище в дверях. Его плечи развернулись, занимая всё пространство за столом. Он взял прислоненного к стене «Левиафана» — чудовищный бас из арматуры — и медленно встал.

Его тень, огромная и бесформенная, накрыла Стирателей, заставив их фотоэлементы испуганно сузиться.

— Я... не... доел... — произнес Мазут.

Его голос был тише обычного, но от этого по стенам забегаловки поползли глубокие, ветвистые трещины. Стаканы на стойке Хрона не выдержали и взорвались одновременно, осыпая пол хрустальным дождем.

Рашпиль вскочил на стол, перекинув ремень «Зуботычины» через плечо. Его нимб-шестерня теперь яростно искрил, входя в резонанс с гитарными датчиками.

— Слышали, жестянки? — заорал он, ударяя по струнам. — Басист недоволен сервисом! А когда наш басист недоволен, начинается самая громкая инвентаризация в вашей никчемной жизни!

Стерильная тишина Сектора лопнула, как перетянутая струна. Когда Мазут встал, пол под его сапогами, подбитыми титановыми набойками, издал звук, похожий на стон раненого зверя.

Сцена 4. Акустический демонтаж

Первый Стиратель-Прессовщик не стал тратить время на вежливые предупреждения. Его гидравлические поршни взвыли, и массивный белый пресс, способный превратить легковой автомобиль в аккуратный кубик фольги, обрушился на стол. Мазут даже не моргнул. Он просто подставил под удар гриф своего «Левиафана».

Раздался металлический лязг, от которого у Хрона за стойкой пошла кровь из среднего глаза. Белый пластик Прессовщика пошел трещинами — арматурный сплав баса оказался крепче небесных технологий.

— Ты... сломал... мою... вилку... — пробасил Мазут. Его голос теперь вибрировал на частоте, от которой внутренности Стирателей начали входить в резонанс.

Он крутанул «Левиафана» вокруг оси, используя его как огромную кувалду. Удар пришелся точно в стык между «головой-сенсором» и основным корпусом робота. Раздался хруст ломающегося полимера, во все стороны брызнуло сизое гидравлическое масло, пахнущее жженым миндалем. Стиратель пошатнулся, его диоды бешено замигали красным, транслируя ошибку системы: «Критическое нарушение плотности реальности».

Сцена 5. Соло на обломках

Рашпиль уже был в своей стихии. Он вскочил на стойку, едва не сбив Хрона, и врубил «Зуботычину» на полную мощность. Его нимб-шестерня на затылке начал вращаться с бешеной скоростью, высекая снопы искр, которые поджигали пары «Эфирного Самогона» в воздухе.

— СЛУШАЙТЕ МОЙ «ПРОТОКОЛ»! — заорал он, ударяя по струнам.

Первый аккорд «Реквиема по терпению» был физически ощутим. Звуковая волна, видимая глазу как дрожащее марево, ударила во второго Стирателя, который пытался заблокировать выход. Робота буквально впечатало в дверной косяк. Его внешняя броня начала отслаиваться пластами, обнажая ржавые шестерни и кабели, которые Архитектор так тщательно прятал под стерильным пластиком.