— Со мной тоже, — кивнул Мамонт.

— И с тобой, — жёстко ответила Наташа. — Думаешь можно вытравить за один день всё, что в тебя вкладывали всю жизнь? Но после того, как я убила того капитана, во мне что-то сломалось. Мне стало стыдно! И сейчас мне стыдно, что я не могу тащить свой рюкзак, что повисла на тебе как клещ. До меня вдруг дошло, что я никто без денег!

— Я тебе, Наташа не советую рассказывать кому-нибудь о своей прошлой жизни. Тебя убьют сразу. Придумай себе легенду и выкинь своё красное белье при первом удобном случае. И всё же я рад, что смог вытащить оттуда тебя.

— Спасибо. Раз уж ты такой джентльмен, то дай мне поспать полчаса и сразу отправимся дальше, — пробормотала Наташа, согревшись после спирта. — Всё-таки я везучая…

— Просыпайся! — Сергей тормошил Наташу. Пока они сидели в промерзшем магазине температура упала ещё градусов на пять. Или, возможно, они настолько остыли в прорезиненных костюмах. — Проснись! Замёрзнешь!

— Ой, как холодно, — Наташа с трудом открыла глаза и поёжилась. — Мне снилось, что я вмёрзла в ледяной куб.

— Так бывает, человек устаёт, садится и замерзает. Давай ещё на посошок и бегом. Согреешься, — Мамонт стоял напротив неё со стеклянной бутылочкой.

— Не хочу я эту гадость пить! — Наташа скорчила гримаса и отвернулась. — Меня вырвет!

— Надо! Мне что насильно прикажешь заливать в тебя? — Мамонтов развернул девушку к себе.

— Ну ты, Мамонт, любого достанешь. Давай, закусить есть чем? О, боги, видела бы меня сейчас Эллочка!

— Держи шоколад. Нашёл две плитки пока ты спала, — он вложил ей в руку половину плитки «Алёнки». — Кто такая Эллочка?

— Подружка моя, дочка дипломатов. Мама, роди меня обратно, — запричитала Наташа и выпила пятьдесят грамм медицинского спирта и сразу вгрызлась в шоколад.

— А теперь попрыгай, разомнись. Надо идти, здесь умрём!

— Ты всё обещаешь, а я, может и хочу умереть, сколько можно меня мучить? — Наташа надула губки.

— Ты казалась мне крепче, особенно когда прихлопнула этого бабника капитана Егорова. Ему уже один раз досталось, когда он подбивал клинья к Ирине.

— Ого! Чего она тогда скромничала, типа ей уже не интересуются? Я бы не решилась на такое, у вас же там всё на виду, — Наташа поправила волосы и перевела взгляд на противогаз и сразу помрачнела.

— Надо думать, — ухмыльнулся Мамонт, — когда Громов ему рыло начистил, он всю смену лежал, не двигаясь в своём кубрике. После такого, кто хочешь потеряет к ней интерес. А так это ходок известный, местный, Одинцовский.

— Маньяк что ли? — изумилась Наташа.

— Не знаю о ком ты. Ирка тоже хороша, жопой крутила перед молодыми солдатиками. Громов как-то напился и плакался мне, что с ней не спит уже год. Мол, побывал на полигоне в Семипалатинске в командировке, вернулся и почувствовал слабость ниже пояса.

— Теперь мне всё ясно. Это он на смене так напился? — Она покрутила противогаз и прислонила его к своему лицу. — Похожи?

— Одно лицо, — улыбнулся Мамонт. — Нет, что ты. В выходной пересеклись, у кого-то день рождения был.

— Странно, мне показалось она переживала. Или, наоборот, злилась, что он её облапошил, — решила Наташа. — Маньяк, Серёжа – это серийный убийца, темнота! В Италии и ФРГ таких много.

— Не знаю, не бывал. У нас преступности почти нет. Сам генсек говорил, или ты ему не веришь? — усмехаясь сказал Мамонт.

— Я мало слежу за выступлениями подобных персонажей, они только языком горазды работать. На деле же свою линию гнут и о народе обычно забывают. Очень быстро забывают.

— Так это же ваши, бомонд. Что же ты, так о них? — притворно спросил Мамонт.

— Партийные служаки, у меня дед такой же. Так он ещё при Лёньке говорил, что партия себя изжила и жить ей недолго осталось. Вожди состарились, куда шли, за что боролись, всё позабывали. Цели нет, желания тоже, сил тем более. Молодые одни пройдохи, им только дай в загранку свалить.

— Теперь то уж точно себя изжила. Можно сказать сожрала сама себя, на той стороне также доигрались. Ладно, пойдём отсюда. Я пока два рюкзака понесу, но как устану, отдам тебе твой, — Мамонтов быстро закупорился и направился к выходу. Наташа, привязанная на верёвке, понуро пошла за ним. Пошли вторые сутки в этой бешеной гонке на выживание, за которые ей удалось поспать чуть меньше тридцати минут. Она почти ничего не ела, она устала и еле переставляла ноги. А ещё этот ужасный холод. Даже зима начинается постепенно и понемногу привыкаешь к морозам. Наташа же в такие дальние пешие прогулки не пускалась. Самое большое расстояние, которое она прошла пешком на улице за прошедшую зиму, это расстояние от Пушкинской до здания ТАСС. И то на ней была шуба, шапка и муфта. Да и ещё красные итальянские сапоги. Во всё остальное время она ездила на своей машине или на отцовской. А здесь, она уже идёт который час в снегу по пояс и конца края этому не видно. Тёмное свинцовое небо, по которому простреливают странные красноватые молнии. Иногда возникают небольшие молочные облака, плавно оседающие на землю неподвластные ветру. Зимой грозы и молнии не бывает, но сейчас она видела это явление воочию. В довершение ко всему непрерывно дул проклятый ветер, сбивающий с ног и жуткий мороз обрушившийся сразу после плюс восемнадцати. Всё это усугублялось высокими сугробами неизвестно как появившимися и радиоактивной пылью, проникающей везде.

Было ещё кое-что. Насчёт тошноты она не соврала, но причина была не в спирте. Неужели правда? В августе месячных у неё не было, Эллочка успокоила её и сказала, что рано нервничать. Мало ли из-за чего может случиться задержка. Вот если и во второй месяц не будет, тогда ещё можно успеть принять решение, оставить ребёнка или сделать аборт. Она сама уже два раза делала. Наташа смутно припоминала с кем она спала в тот раз. Как ни крути на роль отца могли претендовать двое. Одного она знала, а вот второго почти нет. Дела… Девушка брела за Мамонтом безвольно как кукла, сколько она так прошла, Наташа точно не помнит. Её стало опять мутить, и она дёрнула за верёвку. Мамонт переставляющий ноги как робот остановился и подошёл к ней.

— Меня тошнит, — прокричала Наташа, прислонившись к его голове. Он кивнул. — Мне надо снять противогаз!

— Нет, только не здесь. Пойдём, — он махнул рукой показывая на странный деревянный дом с заколоченными ставнями. Мамонт повернул к нему, утопая почти по пояс в снегу они с трудом добрались до двери. Мамонту показалось на фоне общей серости и темноты, что из трубы вьётся дымок. Скорее всего это галлюцинация, решил лейтенант. Дверь оказалась закрытой, причём изнутри. Сергей принялся барабанить в дверь кулаками и ногами тем самым согреваясь, и совершенно не надеясь, что им кто-то откроет. Однако через три минуты послышался скрип железного засова, и дверь распахнулась. На пороге стоял низенький человек лет пятидесяти в очках с перемотанной синей изолентой дужкой.

— Ты чего так долбишь? Дверь решил мне сломать? — он даже не удивился двум людям в ОЗК с рюкзаками и оружием.

— Мы из воинской части пробираемся, — Мамонт стянул противогаз, — старший лейтенант Мамонтов.

— Входи, Мамонтов, что застыл. Избу мне разморозишь, — недовольно проворчал человек. — Это кто с тобой?

— Повариха наша, — сказал первое, что пришло в голову Сергей.

— Заходите быстрее, — как только они оказались в сенях, человек сразу захлопнул за ними дверь и закрыл на солидный засов. — Резину свою здесь оставь, она небось фонит вся. Сколько там на улице?

— Я потерял по дороге дозиметр, — Мамонт не врал, он забыл его рядом с Ириной. Так быстро он убегал оттуда.

— Нужно продезинфицировать костюмы ваши, а лучше выкинуть.

— В чём же нам идти? Там холодно, — возмутилась Наташа.

— ОЗК можно подумать сильно греет? Есть у меня одёжка. От больных осталась. Раздевайтесь и проходите в избу, я сейчас выкину это подальше.

Кое-как стащили с себя заледеневшими руками ОЗК и сложили в один большой мешок. Человек вышел к ним уже одетый в овчинный полушубок и забрал пожитки. Не было его минут десять, Мамонтов с Наташей грелись у печки. Не подвёл всё же глаз лейтенанта, буржуйка стояла посреди комнаты, труба уходила в потолок.