На разминочный не похоже: удар плотный, сильный. Гребешков едва принял мяч, направленный в удобную зону под руку.
— Муа!
Хруст антрацитовой крошки озвучил инерцию приема. Мяч ушел в «девятку», в дальний угол. Но Толстячок, просчитывая последствия второго и третьего порядка, уже стоял в точке приземления.
— Хух!
Принял. Двойным хватом подкрутил мяч в левый угол. Гребешков рванул туда, готовя форхенд.
— Муа!
Отбито. Гребешков сместился к центру. Мяч ушел в противоположную сторону поля — добежать нереально. Но Толстячок дотянулся бэкхендом.
— Муа!
Сетка. Гребешков подпрыгнул, победно вскинув локоть.
— Да-а! Красиво, угу? — Толстячок не расстроился, скорее был рад. — Да, Сережа, красиво. С моими габаритами такие не берут — сам понимаешь. О бизнесе всё, или еще что есть?
Изумрудное небо наливалось лиловым. Солнечная колесница скрылась. Ветер не проявлял силы — не вихрил, не качал ветки, — но возник вой, будто от зимней вьюги. Соперники переглянулись, пожали плечами и вернулись к ритуалу подачи.
Фрагмент: [Прометей и сирена ветра]
— После коммерческого месяц прошел, последовал второй трюк — ушел мой Оператор Стойла, — продолжил Гребешков. — Цифровой Прометей внешнего контура, верстальщик Арендованного Огня. Мы с ним восемь лет с лидов номинал снимали. Я ему машину давал, голубую ласточку, а он свинтил. Потянул за собой половину Младших Аниматоров.
Гребешков замер. Лицо скривилось.
— Ушел, а я рад. Терпеть его не мог, распустился он и его команда. Да и примелькался — мошенником кличут. Есть другие на примете, снимать будем еще пуще прежнего. Время на настройку уйдет — что поделать?
Трижды постучал мячом о грунт. Вытянулся стрункой.
— Муа!
Фолт. Ветер выл в трубу, над головой пронеслась стая ворон.
— Так а Исполнительный, Сережа? Стоило того? Справляется?
Толстячок шумно втянул носом воздух, как собака перед грозой. В небе кружило воронье.
— Да, неплохо. Рад решению. Потока финансового сейчас нет — она переживает. Хотя дело не в ней, что дергаться? Говорит, обязательства перед кем-то. Стандартная история. Зато время появилось в Сочи выбраться.
— Муа!
Второй фолт. 15:0, подача проиграна.
— Сережа, я советы не даю, но в теннисе понимаю. Со стороны видно, сам понимаешь.
Толстячок почти кричал — голос тонул в сирене ветра.
— Хоть ты сейчас подаешь, давай покажу. Секреты раскрою. Быть может, пригодится?
Гребешков вынужденно одобрил тренинг коротким кивком.
Фрагмент: [Механика колена и первый гром]
— Первое: когда подаю, я целюсь тебе сквозь сетку прямо в колено.
Толстячок указал левой рукой на ногу партнера.
— Второе. Все говорят — «струнка», но вытягиваться надо наполовину. Выжмешь максимум — потеряешь силу. И третье: не вкладывай всё в удар. Плечо вылетит, мы не профи.
Атмосфера выла. Вороны кружили воронкой, захлебываясь карканьем. Гребешков присел, готовый принимать.
— Хух!
Мяч прошил воздух. Гребешков не коснулся его струнами. Толстячок поманил его к сетке движением руки — кричать против ветра надоело. Когда они сошлись, он заговорил тише:
— Не обращай внимания, случайность. Подача вышла сильная, сейчас еще раз покажу и продолжим. Понял принцип?
Гребешков кивнул. Приблизился к лицу соперника:
— После ухода коммерческого я весь бизнес переписал на технического директора — Саню Крыгу. Он сейчас и.о. генерального. Мужик проверенный, с самого начала со мной в Стойле. Переписал быстро — то ли чутье, то ли расчет. Саня уже коммерческому и в трудовой расписался. Так что фактически я безработный.
Гребешков щелкнул ракеткой по розовому хайрлайнеру и заулыбался.
— Мутный ты, Сережа, человек. И бизнес у вас грязненький.
Толстячок отступил, фиксируя дистанцию.
— Ну что, я еще подачку, а ты попробуешь повторить?
Не дожидаясь ответа, он ушел к линии. В небе разразился первый гром. «Ничего, на крытом продолжим», — отсек Гребешков и приготовился принять коронный мастер-класс.
Фрагмент: [Блюр и отказ систем]
Толстячок застучал мячом о грунт. Отскок не подошел — он разгреб антрацитовую крошку белым кроссовком. Стукнул еще пять раз, подбросил мяч, резко вытянулся и вложил весь объем в удар.
— Хух!
Глухой хлопок о струны оглушил самого подающего. Мяч ушел с такой силой, что Гребешков его не зафиксировал. Он увидел лишь, как Толстячок бросает ракетку и бежит к нему, перемахивая через сетку — легко, словно прыжка и не было.
Толстячок упал на колено, махал руками, что-то кричал, но Гребешков ничего не слышал. В глазах возник блюр, резкость возвращалась и снова тонула в мути. Гребешков сидел на покрытии корта. На розовом хайрлайнере остался отпечаток мяча.
Встать он не мог. Не мог даже пошевелиться.
Ветер стал утихать. Лиловое небо разливалось обратно в изумрудный. Улетавшая ворона кричала: «Пропустил! Пропустил!».
Зрение вернулось, за ним — слышимость. Первой распознанной фразой была:
— Прости меня, я не хотел… Сынок, прости…
Фрагмент: [Архитектура возврата и биология пайки]
Петербург был хмур. Полуголые деревья и прелая листва нагоняли ностальгию. Сергей Александрович Гребешков сидел в квартире матери — в пятиэтажке с жестяной крышей. Он смотрел на балкон, за которым блестела такая же металлическая кровля фальцевой системы.
В квартире было тепло. Колени накрывал клетчатый плед с запахом горной свежести. На кухне звенели кружки: сестра заваривала чай. Залив кипяток, она разбавила застывшую кашу, взбила ее до однородности и пошла в комнату. Окна не открывали — Сергей Александрович мог простудиться.
Она села рядом. Поправила плед. Поставила чай на журнальный столик и, взяв тарелку, стала кормить брата, как маленького. Тот не открывал рта. Мычал.
— Ну что ты не ешь, дорогой? Пару дней потерпи со мной, окажи милость. Я не сиделка, выготавливать для людей с твоими особенностями не умею. Но я стараюсь!
Она отгрузила половину каши обратно в миску. Поднесла ложку с порцией поменьше и умоляюще посмотрела:
— Сергей, ну ради меня. Три ложечки!
Она склонила голову на левое плечо; каштановые волосы, как в детстве, зависли в воздухе. Гребешков сдался. Проглотил ровно три ложки.
Сестра бросила тарелку в раковину. В коридоре принялась повязывать шарф и надевать берет у зеркала. Она делилась планами, глядя в свое отражение. Брат сидел к ней спиной в пяти метрах и продолжал смотреть в окно.
Фрагмент: [Инвентаризация Тверди]
— Пару дней, Сергей, и мы отвезем тебя на дачу. Оборудование закупили, уже поставили — всё готово принимать тебя с новыми особенностями. Наняли сиделку, контракт на пять лет.
Она надела берет. Стала застегивать красно-алое пальто.
— По завещанию имуществом распоряжаемся мы с матерью. Ты такой умница, что оформил всё вовремя, как в воду глядел.
Сестра застегнула последнюю пуговицу, натянула перчатки.
— Твои шесть квартир… Две уже продали, обеспечили твое содержание на пятилетку. Включая «Изолятор Ось» — куда тебе, парализованному, на двадцать второй этаж? Будешь на даче.
Она сменила тон на детский, заманивающий:
— Там природа, воздух. Мы будем навещать, угу? Остальные квартиры тоже уйдут на пожизненное содержание, ну и нам с мамой кое-что купим. Капиталы распределены, не переживай. А за Контору еще не брались, времени не было. Но многого там не ждем.
Сергей Александрович замычал. Двигаться он не мог — лишь глотать и моргать. Из правого угла рта сочилась слюна, из левой ноздри — жидкие сопли. По щекам струились слезы, попадая в рот.
— Ну, будет тебе. Жизнь продолжается. Хватит плакать, ты мужчина — прояви характер.
Сестра набросила сумку на плечо, взяла ключи.
— Всё, через пять часов буду. Погляди в окно — видишь, какое солнышко?
Она подошла сзади, поцеловала его в затылок.
— Убежала.
Дверь хлопнула. Сергей «гукал» и «хрюкал» сильнее, пытаясь привести инвалидную коляску в действие. А на перилах открытого балкона сидела черная ворона и смотрела на него.
