Фрагмент 3: Иллюзия портфеля

Музыка стихла. Удары о металл проступили отчетливо. Присутствующие замерли, каждый в своем ментальном тупике. Суета: кто-то давил окурки, кто-то оправлял одежду. Новая волна ударов. Взгляды сошлись на Дурнейко. Он стоял спиной к залу, пуская дым; налил в пластик коньяк из квадратной бутылки и выпил залпом. Загнал между красных от щетины щек дольку лимона, всасывая мякоть.

— Виталик, кто там? — полушепотом спросил кстрактор.

Виталик левой рукой указал на занятый рот, а правой, с зажатой в пальцах сигаретой, дважды махнул в сторону двери.

— Открыть? — экстрактор перешел на голос.

Виталик повторил жест дымящимся острием, продолжая обсасывать корку. Дверь открылась. Двое ввалились в гараж в приступе истерики. Один, икая, заговорил с театральным надрывом:

— Виталик, пока мы дышали воздухом, я сделал портфель на миллион двести тысяч! — Он сунул всем под нос телефон. Мониторинг счета подтверждал сумму. — Докажи теперь, что я не трейдер!

Парни зашлись смехом, девушки заулыбались. Пока компания была занята цифрами, Дурнейко случайно опрокинул стакан с минералкой.

— Ну вот, все штаны облил… И куртку… — Он опустился за стол, свесив распухшие щеки. — Давайте выпьем, что ли.

Гости медленно потянулись к бутылкам.

Фрагмент 4: Стеклянная коллекция. Отходная

После нескольких подходов с пластиковыми стаканами гости начали терять тонус. Музыка больше не стимулировала. В тесном кругу стола сидели молча, глядя друг на друга, пока некоторые не начали клевать носами.

— Виталик, ик… а почему мы сидим в гараже, в котором нет машины, ик? — при икании голова экстрактора дергалась к потолку и возвращалась в исходную точку.

— Меня прав лишили, — ответил Виталик, глядя воспаленными глазами в область рта собеседника. — Давайте выпьем. Я налью.

Он оценил бутылку: на дне оставалась едва ли седьмая часть.

— Н-не, с этой не нужно, пусть будет. Где еще? — Дурнейко поднялся, задавая вопрос в пустоту.

Один из экстракторов притянул к себе портфель, лежавший на гаражном диване, и почти с головой ушел в него, изучая содержимое. Вынырнул, вытаскивая запечатанный коньяк.

— Вот. Последняя.

Виталик перехватил бутылку, зубами сорвал пробку и принялся разливать, сопровождая каждый жест персональной репликой:

— Вот это вам… это вам… а это — вам. Всё, это финишный круг. Прошу всех встать.

Гости медленно поднялись, сжимая пластик. Виталик затостовал:

— Отходная! — голова его качнулась. — Хорошо посидели. Будем!

Он опорожнил стакан быстрее всех. Пока остальные медленно допивали, Дурнейко взял бутылку с остатком в одну седьмую, затем вторую, только что разлитую с такой же долей на дне, и направился к углу. Он открыл нерабочий холодильник «Минск», одиноко стоящий у ворот. Внутри, в холодном чреве, уже ждали четыре такие же бутылки с коньяком на дне.

Фрагмент 5: Вершина мужества. Фиолетовый эпилог

Снег не прекращался. Тарифы такси выросли. Гости начали утекать в ночь. Четверо, включая одну из девушек, ушли…

… первым рейсом. Вторая машина притерлась к бетону. Экстракторы-неразлучники волокли коллегу под мышки. У машины одному пришлось самостоятельно рвать ручку двери.

Тело развернули спиной к проему, механически всадили на сиденье, забросили ноги через порог и захлопнули створку. Один из экстракторов постучал водителю в стекло, показав указательный палец. Развернулся к Дурнейко.

— Виталик, спасибо. Как всегда — весело. Желаю тебе перестать ездить на работу на троллейбусе. — Он начал обходить кузов.

Второй прижал ладонь к груди:

— Да, Виталик, спасибо за прием. Желаю тебе в сорок лет не жить с мамой. — Он отдал подобие чести Валерике: — Как всегда, доберется сама.

Хлопнула дверь, такси тронулось.

Виталик и Валерика вернулись в гараж. Дурнейко упал на диван. Валерика знала, где находится рубильник — желтый свет погас. Ровно через семьдесят две секунды в плотной тьме проявились два красных уголька.

Валерика вызвала машину. Открыла сталь, подмигнула Виталику, сидевшему на стуле в дальнем углу, и скрылась за снежной ширмой. Дурнейко выпускал дым. Коньяк пульсировал в артериях, обжигая с каждым ударом сердца. Гормоны растекались по грудной клетке тяжелыми волнами. В голове звенело чувство триумфа. Виталик находился на своей вершине.

Метафизика Неба. Фрагмент: Твердь и Термика

Ветер имел вес. Солёная плотность входила в Генри, стирая нужду в координатах. Крики птиц — не звук, а часть рельефа. Море дробило себя об отвесный камень в дюжине разных акустик. Тени вжались в раскалённый песок: полдень.

В центре синего вакуума росла гора, выкачивая жизнь из воды. Титан. План Генри был архитектурно прост: созерцать жар и слышать воду.

Утро началось с высоты матраса. Вчерашний день схлопнулся в 120 страниц перелёта и 15 минут асфальта. Затем — «Эрл Грей» и рывок к береговой линии. Тело подало термический сигнал: запрос на смену режима.

Щелчок. Влажный вес стекла в руке. Мозг достроил белый дым над горлышком и микро-взрывы брызг на коже — аванс грядущего холода.

— Сабах аль-хейр, беша. Сода?

— О, фирайт илля.

Рука у сердца. Доллар. «Хамдулилля».

— Можешь по-русски, я хабиби. Увидимся.

Фрагмент: Термический цикл и Гравитация

Пить нужно так, чтобы жидкость всасывалась в ткани, не достигая желудка. Дистанция глотка. Терпеть ритм, не ускоряясь.

Ветер — единственный стабилизатор. Без него жара превращает пространство в духовой шкаф за пять секунд. Штиль — перегрев, порыв — компенсация. Цикл «морской огранки» продолжается. Сода кончилась. Пора менять среду.

Кроллус, копт из Александрии, выдал полотенце. Генри сбросил его на шезлонг и пошёл к Тверди.

Железный причал уходил в синеву. На краю, под надзором голубоглазого «надзирателя» с газетой, застыл воздух.

— Сабах эль-фуль.

— Сабах эн-нур-р.

Пятиметровый обрыв. Генри поджал колено, оценивая высоту. Дистанция до воды — это вопрос разрешения.

— Can I jump?

— Yes.

— No problem?

— No problem.

— Yalla go?

— Yalla!

Два шага разгона. На третий — толчок обеими. Тело вышло в свободную фазу, медленно проворачиваясь в воздухе по вектору инерции. Вход руками. Смена режима завершена.

Фрагмент: Зеркало Бездны

Вход в воду. Вертикаль. Г е н р и застыл в толще, став частью её плотности. Время не бежало — оно отсутствовало. Потребность в кислороде аннигилирована самим фактом пребывания здесь. Дыхание больше не биологическая нужда, а атавизм.

Среда прозрачна до звона. Водные жители не замечают чужака — в нём нет веса, нет движения, нет суеты. Г е н р и не всплывал и не погружался. Он просто знал всё.

Перед ним, в паре метров, левитировал М а л ь ч и к. Девять лет. Взгляд — неподвижная ртуть. Он смотрел на Генри всегда: до прыжка, до перелёта, до его рождения.

Г е н р и: Почему я здесь?

М а л ь ч и к: Ты сам скажи мне. Ответы внутри.

Г е н р и: Я рожден для другого. Только не знаю — для чего. Я просил указать путь или увести с текущего.

М а л ь ч и к: Ты просил истинно и был услышан. Но когда ты увидел этот путь вблизи, когда почувствовал его вкус — ты захотел иного. Ты решил, что Бог завел тебя не туда. Что тебе нужно другое: чистые цели, высокая плата, иное окружение. Ты сам скажи мне: когда у тебя не было ничего, ты просил о малом. А Он дал тебе больше, чем ты мог вообразить. Намного больше.

Фрагмент: Мародер и Мишура

Акустика отсутствовала. Слова возникали в сознании и гасли, не оставляя эха. М а л ь ч и к в льняной рубахе, подпоясанной веревкой, висел неподвижно. За его плечом плавно вращался скат — живой рельеф бездны.

Г е н р и: Зачем я здесь?

М а л ь ч и к: Ты сам скажи мне.

Г е н р и: Я получил благодать, но сошел с пути. Я жил неверно. Имея дар убеждения, я лгал. Вместо радости за другого я считал комиссию. Я снимал и сцеживал.