Однажды поздно вечером, когда Лосон стоял у окна, его колено стукнулось о расшатанную плитку под подоконником. Он вытащил её и положил на пол. Потом каждый вечер он аккуратно отрывал от стены минимум по одной плитке, стараясь не раскалывать и не ломать их, и складывал в стопки у внутренней стены.

После этой процедуры он лежал на матраце и слушал, как где-то в городе кто-то – мужчина или женщина – тонким голосом пел милую песню, слова которой не имели для него никакого значения. Иногда этому голосу отвечал другой, но непременно на другом языке. Затем, ближе к концу лета, когда Лосон стоял уже перед голой стеной из алебастра между обнажёнными несущими балками, он испытал желание спеть эту меланхолическую песню. И он пел её, не представляя смысла произносимых слов.

С каждым днём становилось холоднее. Лосон приобрёл привычку во время обеденного закрытия пекарни уходить по Кале де лас Сьерпес в винный погребок, расположенный напротив арены для боя быков. Бригада молчаливых рабочих, методично и целеустремлённо, хотя казалось, что над ними не было начальника, демонтировала Плаца де Торос, и Лосону нравилось смотреть за их работой, одновременно попивая вино и съедая бутерброды, которые он приносил с собой.

Другие бригады по всему городу аккуратно разбирали правительственные здания, банки и часовни, в которые никто больше не ходил, сохраняя кирпичи, черепицу и несущие балки, словно в надежде, что всё это пригодится в каком-нибудь будущем строительстве. К этому времени сам Лосон снял плитку со стен своей квартиры над магазином презервативов, и он чувствовал некое единение с рабочими, которые искусно разбирали стены арены для боя быков. В конце концов вся она должна была превратиться в ничто. Вся.

Начался сезон дождей. Было ветрено и прохладно. Лосон продолжал посещать уличное кафе возле разрушающегося стадиона. Даже плохая погода не останавливала процесс его разрушения. Лосон надевал недавно приобретённое пальто и занимал уютный столик под навесом винного погреба. Он всегда садился на одно и то же место.

В один особенно ветреный день, в который дождь шёл ничуть не слабее обычного, он свернул свой зонтик и сел за стол. И тут же заметил, что напротив него сидит какой-то человек. Перед этим человеком лежала деревянная доска, разделённая на квадраты.

– Привет, Лосон, – сказал нарушитель его уединения.

Лосон заморгал и облизал задумчиво губы. Хотя он давно не вспоминал о своей семье и теперь подумывал, а был ли он вообще женат и имел ли детей, лицо Дая Секомбе иногда всплывало перед ним в темноте его квартиры. Но в это секунду Лосон не мог вспомнить ни имя валлийца, ни его национальность и не знал, что ему сказать. Поэтому первые сказанные им слова напоминали бормотание во сне или фразу, проигранную на плёнке задом наперёд. Чтобы поздороваться, он даже повёл себя как-то униженно, почти комично, сделав наивный детский жест рукой.

Секомбе показал на доску, предлагая сыграть. Из резной деревянной коробки он высыпал фигурки на стол, а потом расставил их на обеих сторонах доски. Шахматы, подумал смутно Лосон, но он не узнавал фигур – они сильно отличались от привычных шахматных. И когда настала его очередь сделать ход, он попросил Секомбе показать ему, как фигуры двигаются, и только после этого смог походить. Фигуру, которая больше всего напоминала ему коня, можно было передвигать двумя способами, в зависимости от того, с чёрного или белого поля она стартовала, тогда как фигура, похожая на ладью, могла перепрыгивать через фигуры противника. Игра перевернула мышление Лосона. После десяти или двенадцати ходов он отодвинул свой стул от стола и отпил большую порцию вина. Дождь продолжал литься на землю, словно рассыпающиеся бусы.

– Всё правильно, – сказал Секомбе. – Но я сам ещё не в полном объёме всё знаю. Бутанец, рядом с которым я живу, сделал фигуры и, понимаете, только недавно обучил меня правилам этой игры.

С трудом Лосону удалось сформулировать следующий вопрос:

– Чем вы сейчас занимаетесь?

– Занимаюсь очищением пространства вокруг себя. Скоро мы все будем этим заниматься. Это единственное конструктивное занятие сейчас. – Валлиец тихо усмехнулся, допил своё вино и поднялся. Раскрыв зонтик, он сказал Лосону на прощание слово, которое тот попытался потом воспроизвести и осмыслить, но оно вообще не имело никакого смысла.

Каждый полдень в эту унылую дождливую зиму Лосон приходил в кафе и садился за тот же самый столик, но Секомбе больше никогда здесь не появлялся. И Лосон не очень по нему скучал. Он привык к странному богатству компании с самим собой. А если ему хотелось с кем-нибудь поговорить, он просто оставался за прилавком в пекарне.

Вновь пришла весна. К этому времени он разобрал все стены своей квартиры, и ему было забавно подниматься по лестнице мимо магазина презервативов и видеть фарфоровую чашу на своём комоде.

Обломки алебастровых стен, разрушенных им, уже нельзя было ни для чего приспособить, хотя кое-какие ценные куски он сохранил. С возвращением хорошей погоды по улицам разъезжали мужчины в повозках, запряжённых волами, и забирали эти обломки. В эти дни увидеть кого-нибудь на моторизованном средстве передвижения было невозможно – большинство из них ещё зимой вывезли из города. Имелся дефицит бензина и запчастей, который был важным фактором, но, скорее, люди просто не хотели больше иметь дело с двигателями внутреннего сгорания. И избавление от шума и загрязнения воздуха не играло здесь никакой роли. Человек, у которого на обуви или на крыльце дома имелись следы навоза, вряд ли был уверен в заметном улучшении окружающей среды, а грохот деревянных телег и стук колёс с металлическим ободом по мостовой так же ударял по слуху, как и шум автотранспорта. Тем не менее, Лосону приятно было слышать, как в его переулок сворачивали повозки, запряжённые волами. Неоднократно Лосон помогал возницам грузить на свои телеги строительный камень, двери, оконные рамы, резные каминные полки.

В пекарне, в которой Лосон проработал уже почти год, хозяйка-монголка вдруг однажды взялась за ручку метлы, которую он держал в руках, и назвала своё имя. Говоря странные резкие и односложные слова на том наречии, на котором стали говорить все новые жители Севильи, она попросила называть её Тидж. Лосон не знал, носила она это имя до Перемены, или придумала для себя сейчас. В любом случае, обрадовавшись, он назвал ей своё христианское имя. Он запнулся, произнося его, и когда Тидж тоже не смогла гладко выговорить это слово, они вместе посмеялись над неудобством произношения его имени на их родных языках.

Через неделю он переехал в многоквартирный дом, где жила Тидж. Они спали в одной квартире на третьем этаже над двором, заросшем вьющейся глицинией. Поскольку на этаже были разрушены все стены, кроме несущих, Лосону казалось, будто он живёт в бараке. Люди перешагивали через его матрац на пути к лестнице или переодевались перед ним, словно его там не было. Он быстро всему обучался и сам стал вести себя точно так же.

И когда лёд в его чреслах стал таять, он, наконец, в темноте повернулся к Тидж, совсем не заботясь о приличиях. Их соитие всегда было безмолвным, и освобождение, которое испытывал Лосон, неизменно было спокойным, а не взрывным. После близости они лежали в аромате глицинии, пронизывающем весь их дом, словно пара личинок шмелей, и луна отбрасывала тени на их обнажённые, блестевшие от пота тела.

Ежедневно, закончив печь хлеб и распродав его весь, Тидж и Лосон закрывали пекарню и отправлялись в длительную прогулку. Часто они прогуливались по дорожкам, огороженным живой изгородью и невысокими оградами из кованого ажурного железа у главного городского собора. Над этими дорожками так сильно нависали разные арки, колонны, балконы, что они не могли рассмотреть бронзовый флюгер со статуей Веры на вершине колокольни собора, получившей название Хиральда. Но вечер за вечером Лосон настаивал на том, чтобы каждый раз приходить сюда, и, наконец, его настойчивость и ожидания были вознаграждены, и они услышали, как во всех пяти огромных нефах собора отбойные молотки начали вгрызаться в мрамор. И Лосон с Тидж, держась за руки, вошли в собор.