Возможно, его жена и дети попали в Стамбул, или Ла-Пас, или Мангалор, или Йёнчёпинг, или Бойсе, или Кэсон. И там их убили обезумевшие от страха люди, так как никаких полицейских нет и в помине. Да, возможно Марлены и его детей уже нет в живых…

А я вот в Севилье, сказал себе Лосон, раскатывая на скутере. Он нашёл подтверждение факту нахождения в этом городе вскоре после того, как раздобыл скутер, когда столкнулся с табличкой, на которой значилось Plaza de Toros de Sevilla. Рядом возле реки располагался круглый стадион довольно большого размера. Plaza de Toros – арена для боя быков. Уровень испанского у Лосона позволял ему достаточно успешно расшифровывать символы и надписи, которые ему попадались на стенах арены. Corrida a las cinco de la tarde. (Гарсиа Лорка, подумал Лосон, правда, он был не совсем уверен, что эта фраза взята из Лорки). Sombra y sol (тень и солнце). Объехав стадион на скутере три или четыре раза, он отправился в центр города.

Лосона никак не интересовали невзрачные холмы на другом берегу реки, да у него и не было никаких планов перебираться на Мавританскую и Готическую сторону реки – слишком напугала его пустующая сейчас, но насыщенная потенциалом смерти арена для боя быков. А с другой стороны, как вы ещё можете установить порядок в городе, чьё население принудительным образом здесь появилось.

Население Севильи. Лосон предположил, что все люди на Земле были перетасованы, словно шахматные фигуры, когда сильно дёрнешь шахматную доску. Население каждой социальной общности подвёрглось такому перемещению. Результатом этого зловещего проекта стали хаос и страдания. Ваши уши стремятся быть глухими к звуковым проявлениям боли, но ваши глаза открыты и всё видят, и потому вы ненавидите самого себя за игнорирование окружающих вас людских мучений. Ребёнок-араб, растерзанная женщина-полинезийка, голубоглазый пожилой мужчина, поранившийся о пальму во время моления под тентом киоска. И вы уже почти проклинаете самого себя за то, что остались среди живых.

Вскоре после полудня у входа в Calle de las Sierpes (пешеходную улицу Сьерпес) Лосон остановил свой скутер. Прислонив его к стене, он вклинился в толпу и поднял свою правую руку над головой.

– Я говорю по-английски и ябло ун поко Испаньоль (немного говорю по-испански)! Кто говорит по-английски или по-испански подойдите, пожалуйста, ко мне!

Вьетнамец, или кампучиец, или малазиец схватил оставленный Лосоном скутер и покатил на нём вниз по улице Змей, выписывая извилистые зигзагообразные виражи. Пышнотелая светловолосая женщина с красным лицом стала смотреть на Лосона из ближайшей двери. И тут же за пояс Лосона довольно пылко схватился двенадцати- или тринадцатилетний подросток, который похоже был итальянским мальчишкой – видимо он искал сочувствия у взрослого. Лосон не стал отдёргивать руку парня, но старался не смотреть в его глаза.

– Английский, английский! И немного испанский, – продолжал выкрикивать Лосон.

Двигаясь дальше по улице Сьерпес, он увидел мужчину также с поднятой рукой, который выкрикивал громкие отчётливые слова, но каким-то очень мелодичным образом. Это была явно славянская речь, и вокруг него уже собралось двое или трое человек, привлечённых его призывом. Фактически на переполненной народом торговой улице начали формироваться группки людей, говорящих на одном языке, и Лосон стал опасаться, что слишком поздно поднял руку, чтобы избавиться от одиночества. А что, если те, кто говорит по-английски или по-испански уже собрались в группы выживших? И что, если они уже все куда-нибудь отправились, например, в сельскую местность, где добывание пищи и питья не будет иметь такой хищнический характер? Если это так, то он окажется единственным пропащим виргинцем в этом Вавилоне. И придётся ему говорить на языке жестов и гортанных криков и умереть последним ничтожеством…

– Синьор, синьор, – плакал мальчик, ухватившийся за его ремень. Лосон, опустив глаза на его лицо, произнёс:

– Чао.

Это было единственное слово на итальянском языке, которое он знал, ну, или которое сразу пришло ему на ум, и он проговорил его намного громче, чем собирался.

Мальчик яростно помотал головой, ещё крепче ухватившись за его ремень. Из него посыпались слова, словно плохо лежащие вещи из раскрытого шкафа в тёмную комнату, и все они были неразборчивыми и незнакомыми для Лосона.

– Английский, – вновь закричал Лосон. – Здесь английский.

– И здесь тоже английский, мужчина, – послышался голос из потока людей в конце улицы Сьерпес. – Подождите минутку, я к вам подойду!

Маленький мускулистый мужчина с большой головой и узким подбородком изящно протиснулся мимо толпы и подал Лосону руку. Его пожатие было крепким. Пожимая руку, он навис над итальянским мальчишкой, цеплявшимся за пояс Лосона, и тот прервал свой поток слов, и уставился на новоприбывшего.

– Дай Секомбе, – представился мужчина. – Я лёг спать в Абериствите, что в Уэльсе, где в университете преподавал философию, а проснулся уже в Севилье. Рад встрече с вами, мистер…

– Лосон.

Мальчишка начал опять что-то канючить. Его рука отпустила пояс Лосона, но ухватилась за фланелевую рубашку человека из Уэльса. Секомбе взял мальчика за руку.

– Я тебя понял, парень, – сказал он. – В бильярдной там дальше по улице собралась небольшая группа твоих соотечественников. Пошли, я отведу тебя к ним. – Он посмотрел на Лосона. – Подождите меня, сэр, я сейчас вернусь.

Секомбе вместе с мальчиком растворились в толпе, но меньше чем через пять минут валлиец вернулся, и опять повторил:

– Лечь спать в Абериствите и проснуться в Севилье – просто мучительное проклятье. Но я рад, что жив, сэр.

– У вас есть семья?

– Только отец. Ему восемьдесят четыре.

– Вы везунчик. Я имею в виду, что больше не о ком переживать.

– Возможно, – но тут его голос напрягся: – Вчера бы я так не подумал.

Двое мужчин смотрели в глаза друг другу, а в это время общий плач стал менее истеричным, превратившись в какой-то абстрактный гул. Люди сновали между ними, а кто-то рассматривал их из вестибюлей и с балконов зданий, словно к чему-то прицениваясь. Краем глаза Лосон заметил, как круглолицая женщина в меховой накидке внезапно резко упала на тротуар и видимо сильно ударилась. Женщина-эскимоска, похоже, умирала, а прямо в это время какой-то ребёнок стал срезать с её шеи бусы с зубами и ракушками.

Лосон повернулся в сторону упавшей женщины, наблюдая за этим грабежом. Разозлившись, он расстегнул свои наручные часы и запустил ими в голову мальчишки. Они задели того по касательной, слегка расцарапав ухо.

– Ты, шакалёнок, а ну марш отсюда!

Светловолосая женщина с красным лицом, что следила за Лосона из ближней двери, толкнула мальчишку с ножом, двинув его своей ногой прямо в зад. После этого она подняла брошенные часы, приподняв юбки, и опять заняла свою позицию в дверях кафе, где находилась до этого.

– В этом климате, в этой среде, – проговорил Дай Секомбе Лосону, – эскимоска обречена. Тут и психология, и эмоции, да и простая физиология. Несколько человек уже умерло от этих причин. Здесь мы мало что можем сделать, сэр.

Лосон повернулся к валлийцу с выражениями страха и отчаяния на своём лице. Как этот кучерявый обломок человека всего за три-четыре часа пришёл к состоянию обыденного рассуждения о смертях простых людей на улице? Это всё от того, что небо над ними голубое, а здания вокруг, принадлежащие различным эпохам, стоят непоколебимыми?

– Вы зря пожертвовали свои часы, Лосон, – произнёс многозначительно Секомбе.

– Какого дьявола эта бедная женщина здесь оказалась? – требовательно сказал Лосон, обводя рукой окрестности. – И какого дьявола мы все здесь оказались?

Кровоточащие раны и первые сладкие намёки на начинающиеся разложения словно насмехались над пылом его негодования.

– Хорошие вопросы, – сказал валлиец и, взяв Лосона за руку, повёл его прочь с улицы Сьерпес. – К сожалению, я не могу дать ответы на них.