На одном из только что появившихся были только шорты, на другом – бурнос до щиколотки, штаны третьего были подвязаны верёвкой. Среди них находилась молодая голубоглазая женщина с обнажённой грудью и браслетом с ярким кораллом на запястье. Но там много ещё кто был. Их всех привлекал на взлётно-посадочную полосу шум работающих двигателей самолёта, и они двигались вдоль ограды словно отчаявшиеся призраки. Когда первые пассажиры из группы Лосона поднялись на борт самолёта, появилась ещё больше людей – натурально какое-то сборище кочевников, охотников, грузчиков, рыбаков, пастухов. Очевидно, все они прекрасно понимали, для чего здесь самолёт, и самый смуглый из них мужчина вышел на взлётную полосу, вскинув умоляюще руки.

– Куда это вы собрались? – закричал он. – Куда это вы собрались?

– Здесь нет свободных мест! – заорал в ответ мужчина в синих джинсах и с автоматом в руках. – Возвращайтесь обратно! Вам придётся дожидаться следующего рейса!

О, конечно, подумал Лосон. Сегодня же ещё будет самолёт до Мадрида. Он стоял уже у самого трапа. Мужчина с торчащими ушами, кто ел чипсы, энергично кивнул ему.

– Вам лучше подняться наверх, – заорал он, перекрикивая гул авиационных двигателей, – прежде чем эта новая компания начнёт дышать нам в затылок!

– После вас, – Лосон сделал шаг в сторону.

За смуглым человеком, обращавшимся к охранникам с просьбой, чтобы его пустили в самолёт, стали шуметь ещё не меньше тридцати человек, и всех их объединяло только одно страстное желание – достичь точно той же цели.

– Куда вы? Куда вы? – кричали лишь самые смелые из них, но все они хотели сесть в самолёт, который уже забрал первую группу из собранных миссис Александрой ПЛ. Однако большинство из них понимало, что сделать это без риска для жизни уже нельзя. Мужчина, что-то усиленно кричавший по-английски, вместе с четырьмя или пятью другими людьми отчаянно побежали к самолёту. Хотя их крики и несли только вежливую мольбу, охрана могла воспринять их действия только как прямую атаку.

Над полем раздался грохот автоматной очереди, который разнёсся эхом, напоминающим барабанящий по жестяной крыше дождь. Мужчина, кричавший «Куда это вы собрались?», наклонился вперёд. Остальные упали на землю, в том числе и молодая женщина с коралловым браслетом. Запаниковав или поощрённый доказательством смертности нападавших, один из охранников стал стучать прикладом по сетчатому заграждению, сбросив с него несколько человек. Кто-то из них уже и сам пытался ретироваться. Донёсся звук лопающейся проволоки. Затем наступила тишина.

– Садитесь на самолёт! – крикнул охранник Лосону. Тот оставался последним пассажиром, ещё стоявшим на взлётной полосе, и все хотели, чтобы он немедленно поднялся в самолёт, чтобы можно было откатить трап.

– Я так не думаю, – ответил ему Лосон.

Пригнувшись, словно под обстрелом, он побежал к куче мала из тел, частично блокировавшей ворота, ведущие к взлётной полосе. Бойня, свидетелем которой он стал, показалась ему ужасающе повторяющейся частью недавней истории, и он не хотел больше принадлежать к этой истории. И этот самолёт позади него тоже был грубым железным проявлением бремени, которое он не хотел больше нести, даже, если оно, казалось, обещало возвращение домой.

– Эй, какого дьявола вы собираетесь делать?

Лосон не ответил. Он осторожно прошёл мимо трупов, лежавших на краю взлётно-посадочной полосы, и вышел за заграждение. Его глаза затуманились от яркого блеска снаружи и от острого недоумения внутри. Он повернулся и стал следить за тем, как DC-7 начал выруливать по гладкому бетону к концу полосы. Там он развернулся и побежал назад, увеличивая свою скорость. Он бежал как гигантская металлическая стрекоза, всё ускоряясь и ускоряясь. Лосон затаил дыхание в тот момент, когда самолёт стал отрываться от земли, и его шины завизжали от последней серии толчков перед взлётом.

И тут правое крыло аэроплана нырнуло один раз, затем второй раз, а потом ударилось о землю и отломилось, словно ветка бальсы, разлетевшись на блестящие кусочки. После этого самолёт начал кувыркаться, перелетел, переворачиваясь, через край взлётно-посадочной полосы и рухнул в открытое пустынное поле за ней. Тут же его корпус и оставшееся крыло охватило пламя. Можно было услышать, как люди жарятся в этом аду, и до него донёсся сильный запах бензина и горелой плоти.

– Иисусе, – пробормотал Лосон.

Он отскочил от заграждения, пересёк травяную лужайку перед библиотекой Сан Пабло и присоединился к группе тех, кто убежал от автоматных очередей охранников. Эти люди брели по дороге обратно в Севилью, и Лосон молча пошёл среди них, ничем не выделяясь. Правда, некоторые с подозрением оглядели его штаны размера 15–05, но никто ничего не сказал, не возмутился его присутствием и не стал угрожать тем, что перережет ему горло.

Такой же унылый и неприметный, как и большинство его компаньонов, Лосон смотрел на свои теннисные туфли, как они скользят по тротуару, словно ноги механической игрушки. Он размышлял над тем, что будет делать в Севилье. Если повезёт, будет есть жареную рыбу и уклоняться от пуль. А также общаться с Секомбе, если только сможет его найти. Ну и если у него будет хоть немного здравого смысла, он сможет организовать свою жизнь для достижения какой-нибудь другой цели, а не для удовлетворения безнадёжного желания вернуться в Линчбург.

Ну и какой же будет эта другая цель? А какой ещё может быть цель, кроме базового животного стремления остаться в живых?

– Кто-нибудь хочет есть? – спросил Лосон.

На него все посмотрели с подозрением и любопытством.

– Есть хотите, – повторил он. – Tiene hambre?

Ни на английский, ни на испанский языки никто из них не реагировал. На каких языках говорили эти таинственные беженцы? Похоже, они уже попытались поговорить друг с другом и обнаружили, что это у них не получается, и теперь, передвигаясь по этому асфальту под палящим андалузским солнцем, они общались только с помощью жестов и легко интерпретируемых звуков, чтобы высказать что-нибудь.

Поняв это, Лосон поднёс пальцы правой руки ко рту и щёлкнул зубами, изображая жевание.

Его поняли. Худой босоногий мужчина в просторной рубахе и широких штанах изо льна, свернув с шоссе, повёл Лосона в апельсиновый сад. Цитрусовые ещё не созрели, плоды были кислыми и зелёными, но все двенадцать или тринадцать компаньонов Лосона ели их, позволяя соку стекать по рукам. Когда они отправились снова в путь в направлении Севильи, у Лосона почти никаких уже мыслей в голове не было, возможно, от того, что раньше была их сильная насыщенность. Единственное, что его ещё беспокоило, – это страх, что же делать дальше, когда они вернутся в город. Он так и не узнал, был ли сегодня другой рейс – тот, который планировался в Мадрид, – и была ли у него более успешной судьба, добрался ли он до места назначения? Но этот вопрос уже не показался ему важным. Он вытер липкий от апельсинового сока рот, и побрёл дальше, словно в оцепенении.

Он жил над магазином презервативов. По утрам ходил в пекарню, которую держала женщина с заметными монгольскими чертами. В плату за ежедневную норму хлеба и процент от товаров, получаемых по бартеру, Лосон подметал пол в пекарне, мыл посуду, что ежедневно загрязнялась, и держал в чистоте прилавок. Но самым ценным его качеством было умение общаться с теми, кто приходил что-нибудь купить. Он обладал непонятной возможностью понимать несколько разных систем жестов, и, бывало, ловил себя на том, что говорит на каком-то односложном наречии, происхождение которого и для него было абсолютной тайной. Иногда он полагал, что сам его придумал, иногда считал, что перенял от новых севильцев, среди которых он теперь жил.

Английский же язык словно вытекал из его мозга какой-то густой, не поддающейся восстановлению жидкостью.

К этому моменту времени уже прошли три или четыре недели после случившейся Перемены, и данный факт очень удивил Лосона. И, тем не менее, так оно и было. Сейчас вы могли спокойно спать на матраце и не слышать по ночам выстрелов или не бояться, что какой-нибудь придурок подожжёт вашу лестницу. Большинство городских служб – электричество, водопровод, канализация – вновь заработали, хотя и не без перебоев, а сельскохозяйственные продукты начали поступать из сельской местности. Люди вернулись к той работе, которую лучше всего могли выполнять, а те, кто трудился ранее в сферах, не связанных с основными атрибутами повседневного выживания, переучивались на каменщиков, плотников, пекарей, рыбаков, сантехников и электриков. Ситуацию, что мужчины и женщины предпочитали жить отдельно друг от друга, а дети были крайней редкостью, как какие-нибудь сапфиры, похоже, никто не считал неестественной или тревожной. Развивались новые модели личной жизни. Вы жили среди своих собратьев без ссор и стресса, и у вас не было опасных интимных отношений.