© Michael Bishop. The Quickening, Universe 11, 1981

Лосон проснулся, ничего не соображая. Вместо шума уличного движения на Ривермонт и утреннего лая собак, до него доносилось шарканье ног и беспорядочные стоны и плач. Никакие занавески не защищали от падающего на лицо солнечного света, а вместо потолка их квартиры была какая-то раскалённая синева.

– Марлена? – неуверенно подал голос Лосон.

Он подумал, что кто-то из детей заболел, и ему надо встать, чтобы чем-нибудь помочь.

Но попытавшись встать, он вдруг ударился тыльной стороной ладони о скреплённую бетоном каменную кладку, и обнаружил, что его кровать превратилась в набережную реки, нёсшей свои воды через незнакомый город. При этом он оказался облачённым не в зелёную китайскую пижаму, которую Марлена подарила ему на Рождество, а в военное хаки, которое он носил, когда служил в Военно-Воздушных Силах. На ногах были рваные кроссовки. Неуклюже, словно дотронулся до могильной плиты, он отпрянул от парапета набережной. В его сне мир перевернулся. Стали проявляться образы очарованной анархии.

Город был полон людей, и он прекрасно понял, что этот город не был Линчбургом, а протекавшая здесь река не была Джеймсом. Несколько человек с испуганными взглядами и несколько скованными движениями прошли мимо Лосона по бульвару, шедшему вдоль набережной. Многие бегали туда-сюда, что-то бормоча или даже крича. Отовсюду – с брусчатки, скамеек на набережной, сточной канавы вдоль бульвара – поднимались смущённые люди, облачённые в разнообразные одежды. Лосон понял, что их растерянность и быстро нарастающий страх аналогичен его собственному: эти люди, как и он сам, проснулись не от кошмара, а в кошмаре.

Ужасный факт его перемещения сюда затмевал все физические детали, что он наблюдал, и ему было сложно всё сразу осознать, но, тем не менее, он пытался разобраться в том, что видел.

Город был чужим. Его архитектура представляла собой слияние готики с псевдо-модернизмом – здания из кирпича в таком стиле были по обе стороны от реки. На его стороне пальмы колыхали свои мечтательные листья вдоль бульвара – они росли на одинаковом расстоянии друг от друга, и их аллея вытянулась в сторону вычурной башни собора, которая была настолько высокой, что скрывала всё, располагавшееся за ней. Эта башня с такой яростью отражала солнечные лучи, что Лосону, который никогда не бывал заграницей, пришло в голову, что это Средиземноморье… Слева от него через мост шла дорога в современный квартал города, в котором плотно словно надгробья высились здания из светло-коричневого и красного кирпичей. С обеих сторон от моста стояли брошенными прямо на проезжей части автобусы, автомобили-такси и другие механические средства передвижения.

Незнакомое, рассуждал Лосон, но всё это вполне земное. Он узнавал черты культуры, которая отчасти была родственной его собственной. На мгновенье он позволил безжизненной массе города и томному спокойствию его пальм и бугенвиллей вытеснить из своего поля зрения весь тот человеческий ужас, что творился на улицах города.

Тёмнокожая женщина в сари прошла мимо него. Лосон протянул ей руку. Выгребая из памяти остатки университетских знаний по испанскому языку, он крикнул ей:

– Хаблас испаньоль? (вы говорите по-испански)

В ответ женщина только ускорила свой шаг. Она перешла на другую сторону улицы, потом опять вернулась на эту, а затем вновь перешла дорогу – все её движения казались случайными и явно были вызваны паникой и необходимостью срочно что-то делать.

Немного дальше от Лосона возле парапета набережной стоял чёрный человек в набедренной повязке, и Лосон крикнул ему:

– Это Испания! Мы где-то в Испании. Это всё, что я знаю. Вы говорите по-английски? А по-испански? Вы знаете, как мы здесь очутились?

Чёрный мужчина расположился на парапете наподобие ящерицы, его лицо искажала такая гримаса, что кожа чуть не лопалась на скулах. Следя за ним, Лосон понял, что тот прислушивается к звуку, который постепенно усиливался с самого первого момента, как Лосон открыл глаза – это был гул-плач. От всех дворов, жилых домов, таверн, площадей поднимался в синее безразличие небес неразборчивый и жуткий плач, состоявший из множества голосов. Негр в набедренной повязке среди этого гула определённо услышал, что кто-то обращается лично к нему, и кивнул в ответ головой.

– Испания, – закричал Лосон, перекрикивая окружающий его шум. – Это Испания!

Чёрный человек посмотрел на Лосона, но выражение его глаз не говорило о том, что он понял сказанное Лосоном. Как бы желая отогнать плач города, он помотал головой, а затем, не меняя позы, стал ударять своей головой о каменный парапет. Ошеломлённый Лосон беспомощно наблюдал, как от головы негра брызгами разлеталась кровь, и тот продолжал биться головой, пока не потерял сознание.

Но за такими действиями негра следил только один Лосон. Когда он подошёл к африканцу проверить, не убил ли тот себя такими ударами, внимание Лосона вдруг отвлекло какое-то движение на реке. Что-то плыло в жирной воде недалеко от берега – это был ребёнок, облачённый в одну только рубашку. Завязки на ней тянулись за ребёнком, словно вытянутые лапы-ноги сирен. Лосон удивился, если они в Испании, то что, здесь есть сирены?..

Тем временем над высокими зданиями и мавританскими садами всё сильнее и сильнее раздавался гул-плач 400 тысяч человеческих голосов. Лосон стал проклинать этот гул. А затем он закрыл своё лицо руками и тоже начал плакать.

Городом оказалась Севилья, а рекой был Гвадалквивир. Линчбург и река Джеймс, в окрестностях которых вырос Лосон – старший сын странствующего фундаменталистского проповедника, – были в нескольких тысячах миль отсюда и, чёрт возьми, на другом берегу большого океана. Если вы не можете его переплыть, но уверены, что ваши любимые ожидают вашего возвращения домой, конечно, вы начнёте размышлять о природе такой мировой пертурбации. Все, попавшие сюда, были вырваны из своих мест обитания, и Лосон считал себя счастливчиком, потому что хотя бы знал, где оказался. Подавляющее же большинство несчастных перемещённых, очутившихся сегодня в Севилье, ощущали только невыносимую жестокость своего отрыва от родных мест и испытывали боль разлуки со своими любимыми – мужьями, жёнами, детьми, друзьями. А также сильный страх.

По Гвадалквивиру плыли тела детей. Лосон провёл разведку на скутере, который нашёл у парка Сады Кристины, и выяснил, что уже тысячи взрослых лежат мёртвыми на улицах и возможно в квартирах домов – они умерли от сердечных приступов, вызванных паникой и шоком. Кто точно может сказать, что происходило утром в самый пик хаоса? Явилось новое вавилонское столпотворение, ставшее результатом этого чрезвычайного разрыва семейных и общественных связей. Невозможно было, завернув за угол, не столкнуться с ребёнком какой-нибудь экзотической этнической расы, громко рыдающим, всего в слюнях, бегающим туда-сюда и выкрикивающим имена на чужом языке.

И что в такой ситуации следует делать? Раскатывая на скутере, Лосон либо вообще не обращал внимания на этих детей, либо, всматриваясь в их лица, пытался определить, насколько они похожи на его дочерей.

И где сейчас находится Марлена? И где были Карен и Анна? Поскольку он стал совершенно глух к плачу детей на бульварах, он должен был усиленно абстрагироваться и от этих мыслей о своих родных. Его уши улавливали речь немецкую, китайскую, русскую, кельтскую, на банту и на доброй сотне других языков. Его скутер катил мимо множества автомобилей и автобусов, за рулём которых сидели водители непонятных национальностей. Возможно, и ему следовало выбрать средство передвижения по надёжнее скутера. Если эти обескураженные и негодующие водители, ругающиеся на разных языках, решат нажать на газ и раздавить его, они это сделают без зазрения совести. И кто бы запретил им так поступить?