Гохия побледнела, но заулыбалась куда шире.

— Подруга? — сказала она тихо. — Какая глупость.

— Что с ней случилось?

— Не перечесть лиц, которые сновали рядом на протяжении моего существования. Да и сейчас я довольно-таки популярна.

Ноктифер холодно посмотрел на неё, мысленно сравнивая с той девушкой, что видел ранее на снимке.

— Я сожалею, — сказал он наконец. — Смерть единственной по...

Но Гохия покачала головой. На её губах появилась странная, почти злая улыбка.

— Не сожалейте, — её голос стал жёстче. — Эта безрогая тварь… от неё так просто не избавиться.

Горькое, почти отвратительное послевкусие.

— Имя?

Гохия поправила ворот платья, провела ладонью по волосам, стараясь вернуть себе привычную, надменную невозмутимость.

— Прошлое, — сказала она чуть подумав. — Оно должно оставаться в прошлом.

Ноктифер сделал шаг вперёд. Всего один, но этого оказалось достаточно, чтобы Гохия инстинктивно отступила.

— Я не прошу вас рассказывать всё, — сказал он тихо. — Но если вы встретите её… если увидите… вы узнаете?

Гохия подняла на него глаза, полные злости и отвращения.

— Надеюсь, до конца своих дней буду лишена этой роскоши, — и добавила чуть тише: — Мне и так хватает её призрака.

Ноктифер замолчал. Он смотрел на неё безразлично, хоть и не отрывал взгляда, но чем больше пытался сложить кусочки мозаики, тем быстрее они рассыпались в прах, уступая место другому — чему-то более навязчивому. Ей. Некрии.

Её лицо, её голос, её руки, которые она отдёргивала, будто обжигалась о его кожу. Её запах, въевшийся в ткань даже его постельного белья, где она даже не была; её тепло, которое он всё ещё чувствовал на своих ладонях. Он пытался думать о фотографии, о тайнах прошлого, о том, что Гохия скрывает что-то важное — но мысли упрямо сворачивали в сторону, возвращаясь к одному и тому же.

Это не было романтикой. Не было тем сладким, томительным ожиданием, которое поэты воспевают в своих виршах. Это был голод. Чистый, животный, всепоглощающий голод, который не давал дышать, не давал думать, не давал сосредоточиться ни на чём, кроме платонического желания.

Он понимал, что это ненормально. Он знал, что одержимость, которая росла в нём с каждым днём, была разрушительной. Но знание не помогало. Он не мог избавиться от этого чувства, как не мог избавиться от собственной тени.

Он не искал её специально. Наоборот, он заставлял себя не искать, не думать, не вспоминать. Но всё было тщетно. Поэтому, когда до него вдруг долетели голоса, в нём в очередной раз что-то надломилось. Они доносились откуда-то из глубины сада — приглушённые, неразборчивые, но живые. Слов было не разобрать. Он даже не мог понять, кому они принадлежат. Но что-то в их звучании, в их интонации, в том, как они перебивали друг друга, заставило его вздрогнуть.

Ноктифер сорвался с места, даже не успев подумать и попрощаться с Гохией. Ноги несли его вперёд, через кусты, через цветы, которые он безжалостно топтал, не замечая этого. Он не слышал хруста веток под ногами, не чувствовал, как колючки царапают кожу. Он просто шёл размашистым шагом, пока не упёрся в стену, огораживающую дворец.

Он остановился, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Перед ним была высокая каменная кладка, покрытая мхом и трещинами. Но за ней, по ту сторону стены, голоса звучали отчётливее прежнего. И он узнал их.

Ноктифер сжал кулаки. Он не хотел подслушивать. Он не хотел знать, о чём они говорят. Но он… не мог уйти.

— Я… я просто слуга, — донёсся испуганный голос Некрии. — У меня никогда не было… корыстных умыслов. Я не хотела… я не думала…

Голос Унсина мягко перебил её.

— Я уже увидел то, что хотел, поэтому тебе не стоит переживать, Нека.

Ноктифер до боли стиснул зубы и последовал вдоль стены, на цыпочках, стараясь не выдать своего присутствия.

— Мы можем получить выгоду из нашей беседы, — продолжил Унсин чуть настойчивее. — Поговорим о том, что могло бы принести нам пользу.

— У меня нет никаких планов на королевскую семью! — панически затараторила Некрия. — Мой контракт скоро истечёт, и я уйду. Я не собираюсь… я не хочу…

Ноктифер замер. Он слышал её слова, но они прозвучали для него… почти оскорбительно. Он не мог объяснить, почему это задело его так сильно. Но внутри него что-то сжалось до болезненной тошноты. Унсин же хмыкнул и вновь непринуждённо продолжил:

— У каждого есть тайны: некоторые — незначительные; а некоторые… столь коварны, что обычно их забирают с собой в могилу.

Ноктифер чувствовал, как напряжение растёт с каждой секундой.

— Моей матери, например, не хватило бы и воза, чтобы увезти все свои скелеты, — продолжил Унсин с лёгкой насмешкой. — Я как-то предложил ей покаяться. А она знаешь, что сделала?

— Что? — голос Некрии прозвучал почти испуганно.

— Завела новую тайну. Молодую. Лет та-а-ак десяти.

Некрия вздрогнула — Ноктифер услышал, как сбилось её дыхание. Она явно не ожидала такого поворота.

— Не смотри на меня так, — усмехнулся Унсин. — Чужие тайны рассказывать куда легче, чем свои.

— Это же нечестно…

— Стоит мне продолжить? — перебил её Унсин.

Ноктифер почувствовал, как её молчание встало комом в горле дядюшки.

— Нет, — сказала она наконец. — Не стоит.

Унсин разочарованно вздохнул.

— Если передумаешь, ты всегда можешь найти меня в моих покоях.

Ноктифер скрипнул зубами: так громко, что сам испугался звука. Он замер, прислушиваясь, и ему показалось, что Некрия тоже замерла — будто услышала этот скрип.

— Простите. Я… я спешу. Мне нужно…

Она уходила. Он слышал, как её шаги удаляются, как тишина становится глубже, как воздух сгущается вокруг него… Как вдруг остановилась.

— Господин Унсин! Вы не знаете, что здесь забыла госпожа Берта?

Ноктифер почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Унсин — этот лёгкий, насмешливый Унсин, — был доволен. Он чувствовал это даже сквозь стену.

— Здесь слишком много ушей, — протянул Унсин ей руку. — Я покажу дорогу.

Урок сороковой

Помещение, в которое Унсин привёл Некрию, было странным. Сразу за порогом её встретил не воздух, а нечто иное — сгусток спёртого тумана, который, казалось, имел собственную волю. Он не пах ничем — ни сыростью, ни пылью, ни даже той привычной затхлостью, что, к удивлению, была здесь частым явлением. Это был просто дым, но настолько осязаемый, что из него, казалось, можно было слепить ком, — тот самый, что костью застревает в горле.

Некрия закашлялась, зажала нос пальцами, из-за чего Унсин не сдержал улыбки.

— Прошу прощения. Я пытался воспроизвести атмосферу тёплой грозы. Но местные слуги, ви-и-идимо, страдают либо тугоухостью, либо необузданной изобретательностью, — он развёл руками. — В итоге получилось то, что получилось.

Он подошёл к окну и рывком распахнул его настежь: свежий воздух ворвался в комнату, разгоняя дымную взвесь, благодаря чему Некрия с облегчением вдохнула полной грудью.

— Иди сюда, — позвал он её жестом. — Здесь лучше.

Она осторожно и не сразу шагнула вперёд.

— Я не кусаюсь, — произнёс он с лёгкой, почти насмешливой интонацией. — У меня ведь даже клыков нет!

Некрия смущённо улыбнулась. Ей хотелось верить ему, но где-то внутри скребло неясное и однозначно сомнение. Она не боялась его — нет, она не видела в нём угрозы. Но что-то в этом… всём заставляло её внутренне сжиматься.

Она несколько раз обернулась на дверь, на что он едва слышно хмыкнул.

— Тоже заметила, как он крался за нами?

Некрия замерла.

— Он… крался? — голос её дрогнул. — Он… Го-господин?

Унсин медленно кивнул.

— Я думал, ты знаешь.

Она не знала.

— Поэтому предлагаю немного… сменить тактику.

Он отошёл к небольшому столику у стены, поднял с него что-то маленькое и тонкое, похожее на перо, и протянул ей. Некрия нерешительно потянулась в ответ — и в тот момент, когда её пальцы почти коснулись предмета, он чуть отвёл руку в сторону.