Унсин приподнял бровь — всего на мгновение, — но ничего не сказал. Он просто развернулся и пошёл вдоль стены, приглашая её следовать за собой.

Унсин шёл медленно, позволяя ей задавать темп. Он не заговаривал, не задавал вопросов, не пытался заполнить тишину пустыми словами. Он просто был рядом — спокойный, уверенный, чуть отстранённый — и этого оказалось достаточно, чтобы Некрия постепенно начала дышать ровнее.

Она не сразу и даже не понимая для чего украдкой взглянула на него. На его профиль, на его светлые волосы, на его хвост, который мягко колыхался в такт шагам. И почему-то поймала себя на мысли, что этот светловолосый грим казался ей существом совершенно из постороннего мира — не таким, как все остальные. Может быть, потому, что он единственный, кто не требовал от неё ничего, кроме честности?

Она не знала. Но знала, что идти рядом с ним было легче, чем стоять на месте.

Так они прошли ещё немного, и Унсин нарушил тишину — тихо, почти задумчиво, будто размышлял вслух:

— Ты знаешь, Нека, я всегда считал, что самые интересные разговоры случаются не за столами и не в кабинетах, а именно здесь.

Некрия промолчала. Но шаг её стал чуть медленнее, чуть увереннее. И она позволила себе на мгновение поверить, что этот день — этот серый, тягучий понедельник — может стать немного легче.

Они шли вдоль стены, и тишина между ними была не тяжёлой — она была той особенной, живой тишиной, которая возникает, когда двум существам не нужно заполнять паузы словами, чтобы чувствовать себя комфортно. Некрия смотрела под ноги, на мокрую после ночного дождя землю, на мелкие лужицы, в которых отражалось серое небо, и постепенно её дыхание становилось ровнее.

— Знаешь, — вновь заговорил он задумчиво, будто вспоминая что-то давно забытое, — я однажды встретил одного грима. Давно. Очень давно. Мы не были знакомы, и как будто не должны были и вовсе встретиться в этой...

Некрия подняла голову.

— Она стояла на краю обрыва, — продолжал Унсин, глядя куда-то вдаль. — Смотрела вниз. Не как та, кто хочет прыгнуть, а как та, кто ищет что-то внизу. Я подошёл, а она даже не обернулась. Просто сказала:«Ты тоже?..»

Некрия нахмурилась. История казалась ей смутно знакомой, как сон, который видела давно и забыла, но который оставил после себя странное, тягучее послевкусие. Она пыталась вспомнить, где могла слышать эту историю, но память молчала, будто кто-то нарочно стёр нужные слова из её сознания.

— Что она искала? — спросила она тихо.

Унсин усмехнулся с тёплой печалью.

— Ответы, — он повернул голову и посмотрел на неё — мягко, внимательно, без привычного для него лукавства. — Я спросил её тогда: «Могу ли я помочь?». А она… зачем-то назвала мне своё имя.

Некрия остановилась. Её сердце забилось быстрее, и она не могла понять — почему? Почему эти простые, почти банальные слова отозвались в ней таким сильным, почти физическим толчком?

— Это… — она запнулась, подбирая слова. — Это звучит как что-то очень личное. Как будто вы… как будто вы говорите о ком-то, кого хорошо знали.

Унсин остановился тоже. Он повернулся к ней лицом: в его глазах сейчас плескалась странная, почти уязвимая теплота.

— Возможно, — сказал он тихо. — А возможно, я просто говорю о том, что каждый из нас ищет свои ответы. Ты — свои. Я — свои. И иногда, — он сделал паузу, и его голос стал чуть мягче, — иногда мы встречаем тех, кто помогает нам их найти. Даже если мы не знаем их настоящих имён.

Некрия смотрела на него, пытаясь уловить смысл, который прятался за этими словами.

— Я не понимаю, — призналась она.

Унсин улыбнулся.

— И не надо.

Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними.

— Но знаешь, — продолжил он чуть тише, — есть один вопрос, который я всегда хотел задать той, на краю обрыва.

Некрия в непонимании свела брови. Унсин же наклонился чуть ближе, чтобы она ни каким образом не смогла избежать его взгляда, и почти неслышно произнёс:

— Ты ведь изначально была на шаг впереди?

Урок тридцать девятый

Здесь, в этом углу дворца, где вода давно перестала питать иссохшие корни, само пространство не хотело отпускать тех, кто ступал на её территорию.

Морэн шла впереди. Она не смотрела по сторонам — ей было достаточно знать, что сад умирает, как и всё вокруг. И, к удивлению, в этом для неё своя особенная красота.

Гохия шла на полшага позади. Её вызывающий казался здесь почти вульгарным. Может, поэтому она чувствовала себя вырванной из своей стихии и поставленной в рамки, которые не могла разбить.

— Кто додумался оставить здесь этот… — произнесла Морэн, не оборачиваясь. — остов?

Она кивнула в сторону остатков статуи, возвышавшейся в центре сада — те камни, что забыли или просто не захотели убирать слуги. Гохия проследила за её взглядом и пожала плечами — движение, которое должно было выглядеть небрежным, но вышло нервным и испуганным.

— Бал… суета…

— Бал, — повторила Морэн с раздражением. — Вместо того чтобы поддерживать порядок в доме, позволять слугам разводить… отвратительно.

Гохия промолчала. Она знала, что любое слово, сказанное в ответ, будет воспринято как вызов, а вызов — как слабость. Морэн умела давить не криком, не угрозами, а самим фактом своего присутствия — той особенной аурой, которая заставляла даже самых дерзких съёживаться и умолкать. Поэтому и Гохия при первой же возможности старалась избегать её компании.

В тишине, повисшей между ними, слышалось только шуршание сухой травы и редкое, хриплое дыхание Морэн. Гохия искала выход, любой способ выбраться из этого положения, и вдруг её взгляд зацепился за знакомую фигуру вдалеке: Ноктифер стоял у дальней клумбы, поправляя цветы, которые задели нерадивые гости дворца. Он не видел их — или делал вид, что не видит, — но Гохия узнала его мгновенно. Она не раздумывала. Сделала шаг в сторону, потом другой…

— Ах, кажется, я вижу нашего внука! Прошу прощения, мне нужно… поговорить с ним… О… о делах!..

Морэн даже не обернулась. Она только чуть замедлила шаг — настолько, чтобы дать Гохии понять: она видела этот манёвр, но не считала его достойным внимания.

— Торопишься, — сказала она ледяным тоном. — Торопливость — удел тех, кто боится остаться на месте.

Гохия не ответила. Она уже почти бежала к Ноктиферу, чувствуя, как сердце колотится в груди, как дыхание сбивается, как страх, что Морэн окликнет её, сменяется облегчением, когда она наконец оказывается на безопасном расстоянии.

Ноктифер поднял голову, когда ей осталось сделать к нему меньше двух шагов. Он не удивился, не нахмурился, не отступил — только посмотрел на неё с тем особым выражением, которое появилось у него в последнее время, когда он встречал кого-то, кто мешал ему быть одному.

— Госпожа Гохия, — сказал он равнодушно. — Рад встречи с драгоценной… прошу прощения, чуть не забылся.

Она выдохнула, поправляя волосы, чувствуя, как всё ещё дрожат её пальцы.

— Я… я не ожидала вас здесь увидеть, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Как ваши дела?

Он наклонился, лениво поправляя ещё один цветок.

— Я искал кое-что, — сказал он задумчиво. — Вы не знаете, где можно найти старые фотографии?

Гохия нахмурилась. Она ожидала чего угодно — жалоб, расспросов о Некрии, даже грубости, — но только не этого.

— Старые фотографии? — переспросила она, пытаясь понять, куда он клонит. — У меня есть несколько альбомов, но все они остались в моём домовладении, да и они… не очень интересные.

Ноктифер выпрямился. Его взгляд скользнул по её лицу, по её платью, по её рукам.

— В молодости вы тоже любили наряжаться? — спросил он. — Я имею в виду, это изначально было вашим увлечением?

Гохия хмыкнула. Вопрос был простым, почти невинным, но что-то в нём заставило её внутренне напрячься.

— Я… и сейчас молода, — ответила она. — И слышать от драго…

— А кто-то ещё разделял это увлечение? — перебил он чуть настойчивее. — У вас явно было немало поклонников, а…мМожет быть, у вас была подруга?