Последняя пуговица поддалась. Лили резко стянула платье через голову, — и ткань упала на землю с влажным шлепком, оставшись лежать у её ног бесформенной, тёмной кучей.

Она не спешила прикрываться.

Трусики — почти прозрачные, из шёлка цвета слоновой кости, промокшего насквозь и потому прилипшего к телу, как вторая кожа. Сквозь ткань угадывался тёмный треугольник внизу живота и ложбинка.

Чулки — на изящных завязках выше колена. Тонкий шёлк, тоже мокрый, облегал икры, подчёркивая их стройность, и заканчивался кружевной резинкой, которая чуть врезалась в нежную кожу. Завязки — две с каждой стороны — болтались, потеряв форму, и это придавало ей почти непристойный вид.

Лифа не было.

Грудь — обнажённая, бледная, с сосками, затвердевшими от холода — была открыта его взгляду. Капли дождя стекали по её шее, собирались в маленькие лужицы в ямочках над ключицами, а потом срывались вниз по животу, по бокам, по тонкой полоске шёлка на бёдрах.

Капли барабанили по её коже, оставляя на ней блестящие дорожки, и в тусклом свете грозового неба её тело казалось вылепленным из самого гладкого камня.

Маэль выдохнул. Звук вышел почти неслышным — но она его уловила.

Всё это время он стоял, не двигаясь. Плащ, который он накинул на голову, сполз ему на плечи, открыв лицо — с прилипшими ко лбу тёмными прядями, с острыми скулами, с глазами… обезумевшего мертвеца.

Он снял плащ с плеч. Шагнул вперёд. Резко накинул его на неё, скрутил в нём, как в коконе. Эта тёплая ткань, пропитанная его запахом, накрыла её с головой, оставив снаружи только босые ступни, и пряди волос, прилипшие к щекам.

Она не успела возразить.

Он подхватил её, закинул на плечо — легко, будто она ничего не весила. Мир тут же перевернулся: капли дождя забарабанили по её спине и ногам. Плащ сполз, открыв плечо и край груди — но ей было всё равно.

Лили не сопротивлялась. Наоборот — рассмеялась: громко и свободно, как не смеялась, кажется, никогда.

— Сегодня не пятница!..

Урок тридцать седьмой

Раннее-раннее утро понедельника вползло в кабинет Маэля сладкой мутью, которая не столько освещала, сколько подчёркивала глубину теней по углам. День обещал быть отвратительным — даже для этого паршивого места, где понятие «хорошая погода» было таким же чуждым, как понятие «счастливый брак». Но этот понедельник… он изначально начался как долгожданная пятница — с торжества. И торжество это тихо дышало, свернувшись калачиком на руках у Ноктифера, и отказывалось просыпаться даже от нытья собственных костей и затекшей шеи.

Он дремал. Не спал — дремал, балансируя на тонкой грани между явью и сном, где её тепло было единственным «надо», удерживающим его в реальности. Почему не спал? Боялся. Боялся её ухода — того, что, открыв глаза, увидит пустое кресло и остывшие следы её тела. Боялся уронить — случайно дёрнуться во сне, разжать руки, и она, хрупкая и такая невозможная соскользнёт и… ударится. Да, боялся даже собственной мысли, где она исчезнет, а он не сможет найти повода вернуть её обратно.

Он смотрел на руки — свои собственные, обнимающие её, — и чувствовал себя вором, укравшим сокровище, которое не смел даже рассматривать при свете. Пальцы его лежали на её талии, на сгибе локтя, на том месте, где ткань платья была особенно тонкой, и сквозь неё он ощущал жар её тела. Такой… живой. Такой… настоящий. Такой… недоступный.

Он смотрел на её волосы — рассыпанные по его плечу и груди. Они даже на вид пахли… дождём, хотя сам же видел, как она ни шага в ливень за порог не сделала. Ноктифер наклонился — едва-едва, — и украдкой вдохнул этот аромат.

Горло тут же сжалось. Он сглотнул ком, стиснул зубы и отвернулся от её макушки.

Дождь кончился под утро; как и гроза, что полоскала небо багровыми вспышками, утихла, обессиленная, оставив после себя только сырость, тяжесть и тишину. Это тоже было одним из условий, чтобы выпустить её с рук — когда стихнет ливень, когда перестанут сверкать молнии, когда мир вокруг обретёт хоть какую-то видимость покоя. Но Ноктифер, сидя спиной к окну, свято верил в холодную морось, всё ещё бившую землю за стеклом. Или так вынуждал его думать монстр. Да. Тот самый.

Он вырвался из клетки давно — ещё в поле люпинов, ещё в тот первый раз, когда его губы коснулись её шеи, а её тело выгнулось навстречу, ещё до того, как они оба поняли, что случилось. С тех пор монстр не спал. Он не рычал, не рвался наружу, не требовал крови и разрушений. Он просто сидел у распахнутой калитки — терпеливый, голодный, воспитанный до абсурда — и ждал. Ждал, когда она сама сделает шаг. Когда сама решит войти. Или, когда он больше не сможет ждать. Абсурдно ли?.. Но Ноктифер знал: этот день наступит. И боялся его так же сильно, как и желал.

Ручка двери медленно поползла вниз — Ноктифер заметил это сразу. Его веки, до того полуприкрытые, распахнулись полностью, зрачки сузились, фокусируясь на тёмной бронзе, что поворачивалась с почти неприличной неспешностью. Он чуть сильнее приобнял Некрию — не больно, но крепко, будто хотел спрятать её от того, кто стоял за дверью. Нахмурился. Уставился на дверную скважину, откуда вот-вот должно было появиться лицо того, кто осмелился нарушить их тишину.

А когда дверь открылась, первое, что он увидел, — женскую ногу. Дразняще она появилась в дверном проёме, будто её обладательница знала, что за ней наблюдают, и наслаждалась этим знанием. Тонкая щиколотка, изящный подъём, туфля на высоком каблуке — чёрная, лакированная, с острым носком. Нога сделала шаг внутрь кабинета, замерла, чуть покачиваясь на каблуке, и Ноктифер успел заметить, что она почти босая — туфля держалась только на пальцах, и это было… почти непристойно.

Потом появилась рука — ухоженные пальцы с кроваво-красным маникюром, скользнули по косяку, словно проверяя, здесь ли зритель.

Ноктифер хотел было потереть глаза от неверия, — но желание не будить Некрию победило. Он замер, только пальцы на её талии сжались чуть крепче, то ли предупреждая, то ли защищая. Она не проснулась. Только вздохнула во сне, прижалась щекой к его груди, а её тёплое дыхание растеклось по его рубашке.

Когда он вновь перевёл взгляд на дверь, из проёма выплыла Гохия.

Она была в ещё более откровенном наряде, чем обычно — или это был ночной пеньюар? —полупрозрачный шёлк с кружевной отделкой там, где кружево вообще не должно было быть. Халат, накинутый поверх, сползал с одного плеча, открывая бледную кожу и ключицу. Волосы, обычно убранные в строгую прическу, сейчас рассыпались по плечам тяжёлыми, тёмными волнами. Она выглядела так, будто только что встала с постели — и не своей. Увидев за столом не Маэля, она вскрикнула.

Звук был почти девичьим — и совершенно неподдельным. Она прижала ладонь к груди, туда, где вырез пеньюара был особенно глубок, и отшатнулась к двери, закрываясь — собой, руками, этим жестом, который должен был изображать испуг, но выглядел скорее, как неуклюжая попытка сохранить лицо.

— Ваше… — выдохнула она, а в голосе её смешались растерянность, ярость разочарование. — Простите… я…

Она попятилась, споткнулась о порог и исчезла за дверью так же внезапно, как и появилась. Только резкий звук удаляющихся каблуков нарушал утреннюю тишину.

Этот вскрик разбудил Некрию. Она испуганно дёрнулась, её мутные ото сна глаза распахнулись, и в них тут же задребезжала паника. Она не сразу поняла, где находится. Не сразу вспомнила, как здесь оказалась. Не сразу осознала, что всё это время проспала на коленях у Ноктифера.

— Тш-ш-ш, — прошептал он, и голос его был мягче, чем когда-либо она слышала. — Спи. Всё в порядке. Спи дальше.

Но она уже села, уже заозиралась по сторонам, уже пыталась соскользнуть с его колен, и лицо её вовсю горело от стыда.

— Я… простите, — забормотала она, не глядя на него. — Я… мне нужно… привести себя в порядок…

— Некрия.

Она замерла, услышав своё имя.

— Ты прекрасна и так.

Она покраснела ещё сильнее — такой яркой краской, что даже уши заалели. Попыталась встать, опираясь на край стола, но ноги не слушались — затекли из-за вынужденной позы. Она покачнулась, и… он успел поймать её за руку, вот только она тут же её отдёрнула.