— Что — я?
— Вы никогда не рассказывали. Как вы… как вы стали таким.
Некрия хотела ударить себя по голове.
— Таким? — усмехнулся он. — Каким?
— Таким, — повторила она, не находя слов. — Который… который боится.
Он вздрогнул.
— Я тоже, — прошептала Некрия словно оправдываясь и уводя его от той глупости, что сама же натворила. — Я тоже боялась. И сейчас боюсь.
— Чего?
Она замолчала, потому что ответ был слишком страшным. Потому что если бы она сказала вслух, — это сделало бы её уязвимой.
— Всего, Ваше Высочество.
За окнами начало темнеть. Небо, и без того серое, сгустилось до чёрных красок, и вдруг — первый удар грома. Некрия дёрнулась, выпрямилась в кресле и пальцами вцепилась в подлокотник.
— Ты боишься грозы? — спросил он тихо.
Она не ответила. Только смотрела в окно, за которым небо разрезала молния, и ждала следующего удара.
Ноктифер встал, подошёл к окну и задвинул шторы: в кабинете стало темнее — только лампы на столе отбрасывали тёплый свет.
— Я здесь.
Некрия подняла на него глаза и кивнула.
— Ра-работать, к-кажется… у меня не выйдет.
Он сел напротив, откинулся на спинку кресла и задумался.
— Когда я был маленьким, я думал, что гроза — это когда отец сердится. Так мне однажды матушка сказала. Она не хотела пугать, но я запомнил. И каждый раз, когда гремел гром, я бежал к его кабинету, чтобы проверить, всё ли в порядке. Стоял под дверью и слушал.
Он как-то странно усмехнулся.
— Долго. Пока не переставало.
Некрия задержалась на его странном выражении лица, на мысли, которая не должна была появляться в этом кабинете с этим… Она поднялась из кресла с новым грозовым раскатом. Вздрогнула, — хотя Ноктиферу казалось, что он заметил, как та даже подпрыгнула, и в мгновение вернулась в кресло. Вот только не в своё.
— Я… — начала она, не зная, что сказать.
— Прошу тебя, — только и смог выдавить Ноктифер, глядя на фигуру отца в дверях, и крепче прижимая к себе Некрию. — Останься.
Урок тридцать шестой
Девочка шла по вязкой топи, поэтому каждый шаг давался ей с трудом. Нога увязала в чёрной жиже, которая с чавкающим звуком выпускала её обратно, словно нехотя отпуская добычу. Она то и дело оглядывалась через плечо и так же часто поправляла рыбацкую сеть — слишком тяжёлую для её хрупких плеч, но она не жаловалась. Давно усвоила: жалобы не накормят, не согреют и не спасут.
Она споткнулась о корень, высунувшийся из трясины, будто костлявая рука утопленника. Упала на колени, вымазав дешёвое, но плотное платье. Вытерла ладони о подол — бесполезно, грязь словно въелась в кожу. Поднялась. Сделала шаг. И… почувствовала, как левый ботинок засосало глубже, чем следовало.
Она дёрнула ногой — бесполезно. Трясина держала крепко, с той особенной, неумолимой жадностью, которая бывает только у вещей, что давно ничего не получали взамен. Девочка наклонилась, ухватилась за задник, потянула изо всех сил: ботинок поддался — но вместе с ним из трясины выскользнула и нога, голая, перепачканная, без носка, который остался в чёрной глубине.
Она посмотрела на ботинок в своей руке, потом на второй, ещё на ноге. И, не раздумывая, сняла и его. К груди прижала вместе с сетью, словно это были не старые, разношенные башмаки, а сокровище, которое нельзя оставлять врагу.
Босиком идти оказалось легче. Ноги привыкли к холоду, к острым камням, к корягам, что норовили впиться в пятки. Она шла, не глядя под ноги, — смотрела только вперёд, туда, где за чахлыми кустами угадывался просвет.
Когда она наконец выбралась из болотистых земель, дыхание сбилось: прерывистое оно вырывалось из груди вместе с паром, который тут же таял в сыром воздухе. Она остановилась, упёрлась руками в колени, пережидая, пока сердце перестанет колотиться о рёбра. Потом выпрямилась, убрала с лица прилипшие пряди волос и… увидела.
Перед ней расстилалась небольшая полянка, поросшая частой, тонкой, но невысокой травой. Она была яркой — неестественно яркой для этого мира, где все оттенки стремились к серому, чёрному или болотному. Трава мягко колыхалась под ветром, и девочка, не веря своему счастью, улыбнулась.
Она сделала шаг. Потом другой. Потом перешла на бег, чувствуя, как холодная земля под босыми ступнями сменилась чем-то живым и почти тёплым.
Она забежала в поле, и на первом же шаге её пронзила боль. Подпрыгнула, переступая с ноги на ногу и пытаясь понять, что случилось. Мысль раскрывалась с запозданием — слишком резким был переход от счастья к агонии. Она опустила взгляд: на её бледных стопах зияли порезы. Кровавые, глубокие, они открывались прямо на глазах, будто сама трава, такая мягкая и манящая, превращалась под её тяжестью в тысячи мельчайших лезвий.
Лили вздрогнула, возвращаясь в реальность: ночь, сад, — тот самый, где они с Маэлем когда-то говорили о том, о чём привыкли молчать. Сейчас сад был другим — залитым дождём и оттого размытым и потерявшим очертания. Крупные капли барабанили по земле и по её обнажённым плечам. Гроза бушевала в полную силу. Молнии разрезали небо, оставляя на сетчатке глаз искажённые следы.
Лили сидела на мокрой траве, поджав под себя босые ноги, и смотрела на свои стопы. Ей было жарко. Да, странно и неправильно — жарко под ледяным ливнем, под порывами ветра, трепавшими её мокрые волосы. Жар разливался где-то внутри, от груди к животу, от живота к бёдрам, и она не знала, чем его унять. Вино? Кончилось. Бегство? Не помогло.
Она не сразу заметила его, хотя Маэль не пытался красться. Он просто шёл в своём тёмном камзоле, который уже давно промок насквозь, но, казалось, не замечал этого.
На ходу расправив тяжёлый плащ, он накинул его ей на плечи.
Она вздрогнула от неожиданности. Потом поджала под себя ноги, пряча босые ступни в складках промокшего платья. Посмотрела на плащ, на него, и вдруг… рассмеялась.
— Это было бесполезно, — устало усмехнулась она.
Капли дождя стекали по его лицу без единой попытки задержаться хотя бы на долю секунды.
— Если бы ты подождала меня под крышей, как я тебя просил, ты бы не промокла.
Она с вызовом подняла на него глаза.
— Видимо, я не расслышала из-за грозы.
Он молча посмотрел на неё сверху вниз, как будто пытался прочитать её мысли по движению ресниц.
Недолго думая, Лили поднялась. Плащ соскользнул с её плеч, упал на мокрую землю, но она даже не взглянула на него. Вместо этого она взяла его в руки, подняла и, прежде чем он успел понять, что она делает, накинула ему на голову как капюшон: плащ закрыл его лицо, оставив видимыми только глаза.
— Владыка не должен кашлять перед подданными, — сказала она с той же усталой, но почти ласковой издевкой.
Лили смотрела на него секунду. Другую. Дождь стекал по её лицу, по сомкнутым векам, по губам, которые она приоткрыла, чтобы вдохнуть влажный воздух. Внутри неё что-то замерло, а потом — сорвалось.
Она не отвела взгляда. Не сделала шага назад. Вместо этого Лили с той особенной неспешностью, которая появляется только в моменты, когда уже нечего терять, — подняла руки к вороту платья.
Ночной ливень пронизывал до костей, а ветер хлестал по обнажённым плечам с какой-то жестокой настойчивостью, но пальцы Лили дрожали от… жара. От того, что он смотрел. От того, что она знала — он смотрит. И сейчас в его взгляде не было привычной ледяной отстранённости, с которой он изучал лица придворных или долгие отчёты. Сейчас в нём было что-то живое. То, от чего у неё перехватило дыхание, а в низу живота разлилось тягучее тепло, не имеющее ничего общего ни с грозой, ни с холодом, ни с рассудком.
Первая пуговица поддалась с мокрым щелчком. Вторая — легче, словно ткань сама стремилась освободить её из своего тяжёлого плена. Пальцы скользили по мокрой ткани, путались в петлях, но она не останавливалась.
Платье было тяжёлым. Намокшее, оно липло к телу, обрисовывая каждый изгиб, каждую впадину, каждую линию, которую она так долго прятала под слоями бархата и безразличия. Ткань холодила кожу, но под ней горело. Горело так, что ей казалось — если она не избавится от этой давящей тяжести, она задохнётся.
