Берта, уже открывшая рот для новой тирады, захлопнула его.

— Или мне продолжать называть вас госпожой Бертой? Как же будет лучше,матушка?

Урок тридцать пятый

Работа не шла — она стояла на месте, тяжело дышала, цеплялась за каждую бумагу, за каждую цифру, за каждую секунду, которую можно было прожить, не глядя друг на друга. Они оба старались — он водил пером по строчкам, не видя их, она перебирала листы, не запоминая содержания. Мысли блуждали где-то далеко, возвращаясь к одному и тому же — к тому, что висело между ними.

Он поднимал на неё взгляд, когда думал, что она не видит: короткий, жадный, тут же отведённый. Она ловила его на этом снова и снова — и каждый раз её пальцы замирали на бумаге, задерживаясь дольше, чем нужно, когда он передавал ей очередной документ. Они не касались. Но каждый раз, когда их руки оказывались рядом, время вдруг замирало.

Ноктифер с отвращением отложил перо. Провёл ладонью по лицу, взъерошил волосы, из-за чего Некрия невольно замерла.

— Я не могу сосредоточиться, — хрипло признался он.

— Я заметила, — ответила она тихо. Но не добавила: я тоже.

— Ты… — он начал и замолк. Сжал челюсти, посмотрел в окно и вновь вцепился в документ. — Ничего. Давай дальше.

Некрия смотрела на его напряжённую линию плеч, на пальцы, вцепившиеся в край стола, и ей хотелось спросить, что с ним, но слова застревали в горле, потому что она боялась ответа. Боялась, что он скажет то, что она не сможет услышать. Или — не скажет ничего, и это будет хуже.

Вместо этого она потянулась к следующей папке, лежащей на краю стола. Пальцы скользнули по шершавой обложке, приподняли её — и изнутри, будто живое, выскользнуло что-то лёгкое и жёлтое. Фотография упала на стол, перевернувшись на другую сторону, поэтому Некрия успела увидеть лишь краешек — кусок платья, прядь волос, полуулыбку, такую знакомую и такую чужую одновременно.

Она перевернула снимок пальцами, которые вдруг стали непослушными.

На фотографии был Унсин. Молодой — моложе, чем сейчас, с той же полуулыбкой, которая делала его таким… лёгким. Рядом с ним, запрокинув голову в смехе, стояла Лили. Её волосы были распущены и падали на плечи светлыми, почти прозрачными прядями, платье — простым, без вышивки, без драгоценностей, а глаза — такими живыми, что Некрия невольно задержала дыхание. На этой фотографии не было королевы.

— Что там? — голос Ноктифера заставил её вздрогнуть, и она чуть не выронила снимок.

— Ничего, — ответила она слишком быстро и слишком нервно. Пальцы её дрожали, когда она совала фотографию обратно в папку, будто та жгла кожу. — Просто… старая бумага. Неважно.

Он посмотрел на неё: взгляд его был цепким, и она чувствовала, как он проникает сквозь её притворную невозмутимость, скользит по напряжённым плечам, по пальцам, которые всё ещё сжимали край папки.

— Я думала, — заговорила она слишком просто и свободно, — что нужно будет встретиться с господином Унсином насчёт подарка. Он много путешествовал, видел то, чего нет в наших краях. Может, знает что-то, что подойдёт Владыке.

Ноктифер проскрипел зубами. Пальцы его, лежавшие на столе, почти незаметно сжались в кулак.

— С ним?

— Да, — ответила она, и голос её дрогнул. — Он говорил вчера, что видел вещи, которые…

— Вчера, — перебил он. — Вы говорили… долго.

— Мы просто… — начала она и запнулась, потому что не знала, что сказать. Потому что правда была слишком простой и слишком страшной одновременно.

— О чём вы говорили? — он поднял на неё глаза, полные… страха.

Она сглотнула. Пальцы её, лежавшие на столе, задрожали.

— О т-та-арталетках, — ответила она тихо, почти шёпотом. — О пу-путешествиях.

Он отвернулся к бумагам.

— А потом вы ушли.

— В-вы знали, где мы! — голос её сорвался.

— Я не знал, куда вы пошли, — перо в его руке сложилось во второй раз. — И не знал, вернётесь ли.

Некрия виновато отвела взгляд, хотя Ноктифер в тот момент едва ли заставил себя взглянуть на неё. Потом медленно, будто преодолевая сопротивление, разжал кулак. Провёл дрожащей рукой по лицу, по волосам, вздохнул глубоко и выдавил:

— Нам нужно работать. Отец ждёт отчёты.

— Д-да, конечно!..

И работа пошла быстрее. Они больше не смотрели друг на друга. Или смотрели, но делали вид, что нет. Только пальцы иногда замирали над бумагой, только дыхание сбивалось, когда их руки оказывались слишком близко, только взгляды, украденные из-под ресниц, обжигали кожу. И когда в дверь постучали, оба вздрогнули. Ноктифер первый поднял голову и нахмурился.

— Войдите.

На пороге появился слуга — молодой грим, с лицом, искажённым испугом, будто он ожидал увидеть здесь кого-то другого. Его взгляд заметался по кабинету: от стола к креслам, от ковра к портьерам, ни на чём не задерживаясь, потому что то, что он увидел, не укладывалось в его понимание.

— Ваше… ваше высочество, — залепетал он, пятясь к двери, будто хотел исчезнуть. — Прошу прощения, я не знал… госпожа Морэн велела передать, что ждёт вас к обеду.

Некрия почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Передай госпоже Морэн, — голос его прозвучал холодно, — что я занят.

Слуга замялся, переминаясь с ноги на ногу, будто земля под ним горела.

— Но она сказала…

— Я слышал, что она сказала, — грубо перебил его Ноктифер, — Ты передашь ей мои слова. А ещё — принесёшь обед сюда. На двоих.

Слуга поклонился так низко, что лоб едва не коснулся колен, и исчез, даже не закрыв за собой дверь.

Некрия подняла глаза: Ноктифер сидел, глядя в пустой проём с лицом, полным раздражения и решимости. Но она видела, как дрожат его пальцы на столе, как подрагивают ресницы, как тяжело, слишком тяжело вздымается грудь.

— Вы не пойдёте? — тихо спросила она.

Он медленно перевёл на неё взгляд.

— Не сегодня, — ответил он.

Она хотела спросить, что будет завтра или послезавтра. Хотела спросить, не боится ли он, не жалеет ли, не думает ли, что это ошибка — остаться здесь, с ней, когда весь мир ждёт его в другом месте. Но не спросила. Вместо этого она молча взяла следующую папку и открыла её.

Слуга появился с подносом через четверть часа — ни раньше, ни позже, ровно столько, сколько нужно, чтобы оба успели забыть о голоде, но не успели снова погрузиться в бумаги. Он вошёл бесшумно, поставил поднос на край стола, поклонился, пятясь к двери, и опять исчез.

Ноктифер отодвинул бумаги, освобождая место, и пододвинул поднос ближе к Некрии.

— Ешь, — сказал он, не глядя на неё. — Ты ничего не ела с вечера.

— А вы? — спросила она тихо.

— Потом.

Он тоже ничего не ел, оба же пропустили завтрак. Поэтому, когда она, всё ещё колеблясь, взяла тарталетку, чувствовала, как он смотрит.

— Вы тоже должны поесть, — сказала она, когда проглотила.

Он покачал головой, не отводя взгляда.

— Не хочется.

— Вам нужно.

— Довольно.

Она опустила глаза на свои руки, сжатые на коленях, и вдруг поняла, что не может есть одна. Не может сидеть здесь, в этом кресле, за этим столом... Некрия взяла вторую тарталетку, встала, обошла стол и поставила её перед ним прямо на отчёт по северным провинциям.

— Ешьте.

Он в удивлении поднял на неё взгляд, вздохнул, но взял тарталетку.

— Упрямая.

Они ели молча. В какой-то момент он протянул руку, чтобы взять хлеб, и его пальцы коснулись её. Случайно или… Она не знала. Она только чувствовала, как по коже побежали мурашки. Он замер. Она замерла. Но никто не отдёрнул руку.

— Некрия, — позвал он тихо.

— М? — выдохнула она, не поднимая глаз.

— Ты никогда не рассказывала, как оказалась у Берты.

Она вздрогнула. Рука её отдёрнулась сама: она схватила бокал с вином, сделала глоток, не чувствуя вкуса, и поставила обратно.

— Я не хочу об этом говорить, — ответила она, на мгновение взглянув на него. — А вы?

Он поднял голову.