Лили сидела, глядя в окно на сереющее небо. По её щекам беззвучно текли слёзы, но больше она их не вытирала.

— Твоя м-мать ещё не уехала?

— Вчера… я был груб?

Лили замерла.

— Не говори глупостей....

Его пальцы шевельнулись, скользнули по её запястью, по внутренней стороне руки, по сгибу локтя. Она не дышала, чувствуя, как по коже бегут мурашки — оттуда, где он касался, до самого позвоночника. Потом его рука опустилась ниже. На колено. Он провёл пальцами по её ноге, очерчивая линию бедра через плотную ткань. Лили вздрогнула.

Его пальцы поднимались всё выше — туда, где платье заканчивалось, где начиналась кожа, где под подолом было скрыто то, ради чего она сбежала.

Лили перехватила его руку. Резко, на выдохе, вцепившись пальцами в его запястье. Он поднял голову. Посмотрел на неё, и уголок его губ дрогнул.

— Боишься воспользоваться раньше времени?

Она вздрогнула: и от слов, и от усмешки. Он редко улыбался. За все годы их брака она могла пересчитать его улыбки по пальцам одной руки. И сейчас эта усмешка — кривоватая, непривычная, почти неловкая — была такой неожиданной, что на миг выбила её из равновесия.

— Там, — выдохнула она, и голос её звучал странно. — Там не то, что ты думаешь.

Он не убрал руку. Только вопросительно поднял бровь.

— И что же там?

Она сглотнула. Пальцы её дрожали — едва заметно, но он, конечно, это чувствовал.

— Кинжал, — сказала она. — У меня был кинжал. На всякий случай.

На одно короткое, прерывистое мгновение его пальцы на её ноге напряглись — и расслабились. Он не отдёрнул руку. Только смотрел внимательно и не отводил взгляд.

— Для кого? — спросил он тихо.

— Для охраны, — ответила она слишком быстро. — Мало ли кто на пути... Женщина одна, ночью...

— Как скажешь, — сказал он ровно.

Она побледнела. Губы её дрожали, глаза горели — от боли, от стыда, от чего-то ещё, чему она не давала названия. Он же повертел кинжал в пальцах, рассматривая тусклый отблеск стали в предрассветном свете. Потом, не спеша, сунул его себе за голенище сапога.

— Он будет у меня. Если понадобится — попросишь.

В груди её что-то разорвалось от злости.

— Ты не спросишь? — выдохнула она.

— О чём?

— Почему я...

Она замолчала, ведь он вновь пододвинулся ближе. Опустил голову ей на плечо — так же тяжело, так же доверчиво, будто ничего не случилось.

— Ты не понимаешь, — прошептала она дрожа. — Я взяла его, потому что...

— Не надо, — перебил он. — Не надо объяснять.

— Но я...

Она закрыла глаза. Слёзы снова подступали — горячие, предательские, но она не давала им упасть: сжимала веки, кусала губы, дышала неровно.

— Я боялась, — выдохнула она наконец. — Я так боялась, что если останусь... если не будет выхода... я не выдержу. Поэтому взяла его. Просто чтобы знать, что есть выход.

Он прижался крепче лбом к её ключице; носом к изгибу шеи закопался.

— Если тебе нужен кинжал, чтобы быть в безопасности... возьми мой.

Он отпрянул, вытащил из-за пояса свой кинжал — тяжёлый, с резной рукоятью, и вложил ей в ладонь.

Лили посмотрела на сталь, на своё отражение в отполированном лезвии. И почувствовала, как пальцы её сами сжимают рукоять.

— Маэль… — прошептала она.

— Можешь распоряжаться им как вздумается, я отозвал охрану, поэтому мы одни.

Он пододвинулся ближе. Опустил голову ей на плечо, закрыл глаза и замер, услышав, как что-то упало на пол.

— Он мне не нужен, — сказала она тихо. — Не для тебя, Маэль,клянусь.

Днём ранее

Из укрытия Лили выходила медленно. Сначала — пальцы, обхватившие огненное перо, затем — плечо, затем — всё лицо, на котором застыло выражение, не поддающееся быстрому определению: недоумение, радость и та причудливая гримаса человека, который только что стал свидетелем абсурда, превосходящего любую придворную комедию.

Она стряхнула с рукава прилипший пух, поправила волосы, которые и так лежали как попало, и посмотрела на Берту. Та стояла у стола, скрестив руки на груди. Её лицо было непроницаемо — но уголок губ чуть подрагивал.

— На-а-адо же, — протянула Лили, оглядываясь на дверь, за которой только что скрылись Некрия и Ноктифер. — А я-то думала, что это зазатишье во дворце. А тут, оказывается, целый театр абсурда. И главные роли исполняют те, кого я меньше всего подозревала.

Берта едва заметно приподняла бровь.

— И давно? — Лили повернулась к ней. — Как это вообще… Как вы это допустили, госпожа?

— Я? — Берта выпрямилась. — Ваше Величество, я не нянька и не сводница. Некрия сама принимает решения. Как и ваш сын, кстати. И если вы хотите обсудить их личную жизнь, вам стоит обратиться к ним, а не ко мне.

— О, я обязательно обращусь, — Лили прошлась по кабинету, касаясь пальцами коробок. — Но сначала я хочу понять, как получилось, что своего рода служанка, которую вы лично предложили для работы с Ноктифером, как редкого профессионала, теперь обсуждает с вами свою интимную жизнь, а вы её… — она запнулась, подбирая слово, — …покровительствуете? Поощряете? Или просто закрываете глаза?

— Я даю ей работу, — жёстко ответила Берта. — И крышу над головой, когда это необходимо. И советы, когда она их просит. Всё остальное — её личное дело. Как и ваше, кстати.

Лили остановилась. Повернулась к Берте, прищурилась.

— Моё личное дело?

— Ваше, — Берта выдержала взгляд. — Вы пришли с другим вопросом. И мы его не закончили.

Лили криво усмехнулась.

— Ах да! Развод!.. Я так и не получила информацию, как его провернуть.

— Я сказала. — Берта отошла от стола, прошла в другой конец кабинета, к старому, покосившемуся шкафу. — И повторю. Есть только один способ.

Она открыла дверцу, пошарила внутри, вытащила что-то, завёрнутое в тёмную ткань. Подошла к столу и развернула.

На столе лежал кинжал: тонкий, изящный, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей, и лезвием, отливающим синевой даже в тусклом свете единственной лампы. Не парадное оружие, не игрушка, а вещь, созданная для последнего дела.

— Единственный вариант, — повторила Берта, отступая на шаг.

— На самом деле их два, — сказала Лили, взглянув на переливы стали.

Она потянулась к кинжалу. Пальцы уже почти коснулись рукояти, как Берта резко перехватила её руку и отдёрнула кинжал к себе, прижав к груди, будто боялась, что кто-то схватит его. Лили подняла глаза, полные неподдельного недоумения.

— Вы что это вдруг?

Берта изменилась в тоне.

— Семьсот золотых.

Лили моргнула.

— Что?

— Семьсот золотых — стоимость этого кинжала. Ни монетой меньше.

Лили удивлённо покосилась на кинжал. Семьсот золотых — сумма немыслимая. За такие деньги можно было купить самую популярную лавку в центре города. Или несколько. Или... целый квартал.

— Дорогая игрушка, — протянула она, разглядывая сталь. — Но я согласна. Завтра же пришлю гонца с деньгами.

Она снова потянулась к кинжалу, но Берта отдёрнула руку и сунула кинжал в ящик стола. Захлопнула его, на ключ закрыла.

— Нет денег — нет товара, — отрезала она. — Правила торговли.

— Какие правила? — возмутилась Лили. — Вы сами сказали — единственный вариант. Я согласна. Я заплачу. Что за абсурд?

— Абсурд? — Берта горько усмехнулась. — Ты хочешь говорить об абсурде, Лилиан?

Лили замерла.

— Ты, — Берта повысила голос, — которая пришла ко мне посреди ночи, чтобы спросить, как развестись с мужем, ради которого перекроила себе жизнь. Ты, которая сбежала из дворца по простыням, как героиня дешёвого романа. Ты, которая пряталась в грязном квартале, как нашкодившая девчонка, и подслушивала чужой разговор, чтобы потом устраивать мне допрос с пристрастием. Ты называешь меня абсурдной?

Лили стояла, не двигаясь. На лице её медленно расплывалась улыбка. Не та, королевская и вежливая, которой она награждала придворных, а настоящая — детская.

— Наконец-то, — выдохнула она. — Наконец-то мы можем поговорить, отбросив все эти дурацкие формальности.