Он подошёл ближе. Его глаза, привыкшие подмечать малейшие детали, скользнули по её лицу. Лили попыталась собраться, натянуть привычную маску лёгкой, слегка насмешливой светской дамы, но наигранность оказалась слишком очевидной.

— Ты выглядишь… омертвевшей, — констатировал он, без осуждения, скорее с лёгкой, но искренней тревогой. — Будто покойника увидела. Или… вышла за него замуж.

Она вздрогнула от последнего слова, и Унсин, конечно же, это заметил. Он прислонился к высокому резному шкафу, продолжая изучать её.

— Даже юная Некрия сегодня утром выглядела живее. В её глазах было… столько всего занятного. Что уж говорить об изменениях в моём дорогом племяннике. Невероятно.

Лили заставила себя оторваться от балкона и сделать пару неровных шагов вглубь комнаты. Она нуждалась в дистанции, даже от брата.

— Ты, в отличие от многих, просто наделён даром видеть то, что другие предпочитают не замечать, — отмахнулась она. — Что до работы Некрии… её результаты ещё недостаточны, чтобы говорить о чём-то значительном.

— Не соглашусь, — Унсин покачал головой. — Изменения есть. Они витают в самом воздухе, сестрица. Ты бы их тоже отметила, если бы не витала в… королевских заботах.

Унсин помолчал, но Лили не отозвалась ни через десяток секунд, ни через минуту.

— Я, кстати, на днях снова бывал в городе, — бросил он как бы невзначай.

— Не удивлена, — отозвалась Лили, наливая себе в бокал воды дрожащими руками. — Ты всегда находишь причины сбежать от светской духоты.

— Может, и тебе следовало бы… — начал он, но она резко перебила, повернувшись к нему:

— Не стоит.

В её тоне прозвучала резкость, непривычная в разговорах с братом. Унсин лишь едва приподнял брови.

— Что он здесь забыл, Лилиан? Кто-кто, анашдоблестный муж и Владыка обычно не балует твои личные покои своими нежданными визитами без веского,оченьвеского повода.

— Он… он просто зашёл, — выдохнула она слишком быстро. — У нас есть дела. Семейные дела. О которых необходимо говорить.

— Семейные дела, — повторил Унсин с лёгкой насмешкой. — Стабильно, надо сказать, он паршив в роли вестника семейных новостей. Вечно приносит лишь холод и тяжёлые взгляды.

— Не говори так о нём, — вдруг вспыхнула Лили. — Ты не знаешь всего. У него… Ты не знаешь…

В его обычно тёплом взгляде появилась внезапная, резкая холодность.

— Неужели? А я-то думал, может, он почтил тебя визитом, чтобы поделиться приятными впечатлениями от вчерашнего вечера, проведённого в обществе нашей матушки? Она, как мне довелось узнать, удостоилась личной аудиенции в его покоях поздней ночью. Долгой аудиенции.Оченьдолгой.

Всё её маленькое, но такое тёплое смятение, весь этот хрупкий мир, построенный на мимолётном прикосновении мужа, в одночасье разбился. Она замерла, уставившись на брата почти невидящими глазами.

— Блеф!

— Я никогда не лгал тебе, Лилиан, — уже пожалев о жестокости своих слов, но не отступая, тихо сказал Унсин и протянул к ней мизинец. — Ты ведь должна помнить.

Лили не взглянула на его руку. Она смотрела в глаза, а он… он в её видел сокрушительный эффект своих слов.

— Лилиан… Сестрица. Ты ведь всё давно решила. Так почему же сейчас так рьяно закрываешь глаза на очевидное?

Он замолчал, глядя куда-то в пространство за её плечом, на тот самый балкон, где она ещё недавно, с бьющимся сердцем, ждала другого. Вздохнул, осторожно подошёл к ней и опустил голову на хрупкое плечо.

Его губы искривились в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но в ней не было ни капли веселья, только горечь и циничная находчивость.

— А что дело до твоего супруга… В этой его… связи с матушкой есть, пожалуй, свой плюс, — произнёс он тихо, словно найдя злосчастный выход из тупика. — Может, она и его в итоге прихлопнет, как некогда прихлопнула нашего отца. И воздух во дворце станет… значительно чище.

Урок двадцать шестой

Величественные стены так и не сомкнули глаз, пребывая в состоянии почти болезненного возбуждения. Воздух, ещё вчера пропитанный смесью отвращения и тревоги, сегодня преобразился. Теперь его насквозь пронизывали восковые свечи, ещё не зажжённые, но уже источающие сладковатый душок; экзотические цветы, привезённые из единственной в своём роде оранжереи; и запах дорогих, но совершенно безвкусных духов.

Ноктифер стоял, заложив руки за спину. Рядом, чуть позади и сбоку, покорно замерла Некрия. Лили нигде не было видно, хотя Ноктифер и встретил её на рассвете — она промелькнула тогда, бледная и рассеянная, как ночное видение, не ответив на его «добрейшее утро,маменька».

У подножия гигантской серебряной люстры, чьи сотни подвесок мерно позвенивали от сквозняков, на корточках сидел Унсин. Он, вопреки всеобщей панике, казался оазисом язвительного спокойствия. Длинными, тонкими пальцами он распутывал идиотские узлы на серебряных цепях, которые впопыхах завязали слуги.

Беседа между ним и Ноктифером текла, словно подземный ручей — без видимого участия последнего. Всё внимание Ноктифера было приковано к слугам, над которыми высилась грозная тень его отца, чьи редкие, но громоподобные указания время от времени обрушивались вниз.

— ...смазанные пиявочным соусом, — с полуулыбкой продолжал Унсин. — Интересно, а в наше время его пытались приготовить?

Ноктифер лишь мышцей на скуле дрогнул в ответ. Но стоило Унсину, закончив с одним узлом и переходя к следующему, поднять взгляд и обратиться к Некрии с каким-нибудь лёгким, нейтральным замечанием — вроде: «Милая Некрия, вы не находите, что эта люстра похожа на застывший стон испуганной нимфы?» — как Ноктифер мгновенно перевёл на него взгляд.

— Некрия, — произнёс он спокойно, пускай и холодно. — Не против повторить? То, что было вчера... и ночью, и сегодня?

Некрия почувствовала, как жгучий стыд заливает её щёки. Она боялась поднять глаза, боялась встретить взгляд Унсина, чья полуулыбка, — она знала, никуда не делась.

— Н-не... то есть, да, — выдохнула она почти беззвучно. — Н-но не сейчас. К-колени…

Унсин внешне, казалось, оставался невозмутим. Но в глубине его глаз, если бы кто-то присмотрелся, мелькнула тень — не обиды, а скорее переоценки ситуации.

— Любопытный критерий усталости, — промолвил он как бы в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно. — У меня, например, после долгой ходьбы обычно ноет спи…

— Как твоя спина? Ты жаловалась на следы от коры.

Некрия закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как мир качается.

— Немного… жжётся, — прошептала она, предавая себя снова и снова этим вынужденным откровением. — Но это... ничего.

На заднем плане этой странной сцены у огромного свёрнутого ковра Маэль отчитывал кого-то из старших слуг. Его обычно ледяной голос сейчас шипел, как раскалённое железо, опущенное в воду. Резкие фразы о «бездарном разгильдяйстве» и «профессиональном кретинизме» время от времени пробивались сквозь общий гул, добавляя в атмосферу зала ещё одну ноту — ноту сдержанной ярости.

Ноктифер, услышав чертыхание отца, наконец медленно повернулся к нему: на его лице появилось что-то вроде мрачного удовлетворения. Беспорядок раздражал и его, но вид того, как теряет привычное самообладание непоколебимый Владыка, доставлял ему самое сладкое и настоящее удовольствие.

— Когда закончишь играть с безделушками, — произнёс Ноктифер безразличным тоном, повернувшись к Унсину, — займись лучше цветочными композициями у входа. Отец, кажется, готов прибить кого-нибудь к парадной двери вместо венка.

Их взгляды встретились — безразличный, но властный взгляд Ноктифера и спокойно-насмешливый взгляд Унсина. Полуулыбка на губах последнего чуть расширилась.

— Как скажешь, племянник, — легко согласился он, вставая и отряхивая несуществующую пыль с колен. — Приказы королевской крови — закон. Тем более когда они так разумны.

Он отдал лёгкий, почти шутливый поклон, скользнул взглядом по всё ещё пылающей жаром Некрии, и направился к выходу, так и не услышав тихую, но самую искреннюю похвалу Ноктифера адресованную Некрии, которая прозвучала слишком интимно для этих двоих:«хорошая девочка».