Урок двадцать пятый

Лили вернулась в главный дворец чуть раньше срока. Её внутренний мир, отравленный трепетным предвкушением, окрасил реальность пускай и в яркие, однако обманчивые тона. По этой же причине сердце её колотилось так настойчиво, что кровь пульсировала в висках. Она почти бежала по знакомым коридорам, где тени, рождённые собственным страхом, казались не такими уж безнадёжными.

У самых дверей своих покоев Лили едва не сбила с ног служанку.

— Госпожа… вас… вас уже ожидают…

Полная сладкого, почти девичьего волнения, Лили молча отмахнулась и толкнула плечом дверь. Вот только спальня, залитая меланхоличным, пепельным светом, что пробивался сквозь высокие окна, оказалась пуста.

— Неужто прячется на балконе? — протянула она и подбежала к двустворчатым дверям, ведущим на балкон. — На сей раз твоя педантичность берёт верх над моей пунктуальностью!

Она застыла на пороге. Широкая и главная искренняя улыбка, сиявшая на её лице, дрогнула, а затем исчезла без следа, словно её смыло внезапным ливнем разочарования и леденящего ужаса.

На балконе, прислонившись к холодной, резной балюстраде из тёмного камня и созерцая суетливый «танец» слуг, стоял не Унсин. Стоял Маэль.

Весь её внутренний праздник, всё это сладкое, тайное возбуждение мгновенно обратилось в прах, сменившись леденящей пустотой и животной паникой. Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а кожа покрылась мельчайшими мурашками.

Лили в мгновение натянула на лицо привычную маску светской сдержанности — маску жены, маску королевы, маску, за которой можно было скрыть всё. Но внутри что-то болезненно и громко сломалось. И этот внутренний хруст отдался эхом по всему телу.

Медленно, с той неспешной грацией, что была уделом власть имущих, Маэль развернулся к ней. Не хотел, но всё же успел уловить последние отблески той, иной, не предназначенной ему улыбки, ещё не угасшей в глубине её глаз. В его же взгляде не было ни ярости, ни упрёка — лишь та привычная, бездонная глубина, за которой могла скрываться пустота или буря. И сейчас эта бездна, казалось, колебалась.

Маэль снова отвернулся к парапету, и только теперь, пока его внимание было приковано к происходящему внизу, она позволила себе окинуть его жадным взглядом: он казался ей выше, мрачнее, отчуждённее, чем в её самых сокровенных воспоминаниях. И тогда, предательски и неудержимо, из самых потаённых глубин её существа поднялось мучительное, всепоглощающее чувство: она ужасно, до физической, сосущей тоски по нему соскучилась. Она отчаянно не желала признаваться, что каждый шаг в сторону от него разрывал её изнутри, оставляя рваные, кровоточащие края. Она жалела. Жалела горько, безнадёжно, с бессильной яростью к самой себе. Но… но всё равно продолжала стоять на своём, на этом шатком мостике над пропастью собственного выбора.

— Не припоминаю, чтобы ты имела обыкновение распахивать двери личных покоев перед кем попало, — произнёс Маэль, не отрывая взгляда от двора.

— Мой муж, — выдохнула она, переступая порог и прислоняясь спиной к резному косяку двери, — едва ли попадает под категорию «кого попало». Или в наших узах понятие супружеского доверия стёрлось настолько, что ты стал для меня посторонним?

Маэль позволил себе небольшую, но красноречивую паузу, за которую Лили с десяток раз покосилась на его спину.

— Моя мать задерживается, — произнёс он так, словно его вынудили в этом признаться. — Однако она дала слово прибыть завтра, ровно к началу бала.

К горлу Лили, ещё секунду назад пересохшему от волнения, подкатила тошнота: ещё один надсмотрщик в её и без того тесной жизни; ещё одни всевидящие, всё подмечающие глаза, которые непременно укажут на трещину в её брака. Её охватило волной удушающей безнадёжности, однако голос, когда она заговорила, прозвучал удивительно лёгким, почти беспечным:

— Какая отрадная весть.

Маэль наконец полностью оторвался от созерцания двора и повернулся к ней. Он стоял теперь в пол-оборота, и тусклый, почти осенний свет, пробивавшийся сквозь облачную пелену, падал на его лицо, бросая глубокие тени под глазами. Он казался отстранённым, как всегда, но сейчас в этой отстранённости вибрировала напряжённость. Он явно был не в своей тарелке. Это выдавали мельчайшие детали: чуть более частое, чем обычно, нервное постукивание длинными пальцами по холодному камню балюстрады; резкое, почти судорожное движение, когда он поправлял и без того идеально лежащий манжет; тот особый, скользящий взгляд, который, встретившись с её глазами, тут же отводился, будто обжигаясь о что-то запретное и одновременно мучительно желанное.

— Не стану больше отвлекать тебя от… твоих ожиданий, — тихо, с едва уловимым хриплым оттенком произнёс он и направился к выходу с балкона.

Лили, всё ещё стоявшая у двери, пропустила его, ощущая, как её сердце бешено колотится в груди от этой смеси разочарования, облегчения и непонятной, разрывающей боли. Он прошёл мимо. И уже почти скрывшись в полумраке покоев, он внезапно остановился, обернулся — стремительно, без своего обычного, величавого спокойствия, как человек, внезапно побеждённый внутренним голосом, заглушить который более нет сил. Его рука мелькнула в воздухе. Сильные, знакомые до боли пальцы обхватили её подбородок, заставив её взглянуть на него. Время остановилось.

Его губы, сухие и прохладные, коснулись её лба. Мимолётное, почти невесомое прикосновение, длившееся одно-единственное биение её бешеного сердца. В нём не было страсти, но была сдавленная нежность, бездонная тоска и…. отчаянная попытка напомнить, чьей поныне являлась.

Он отстранился так же внезапно, как и решился на этот шаг, словно испугавшись собственной слабости. Тяжёлым, глухим шагом направился к выходу, но дверь оказалась открытой.

Картина была выписана судьбой с насмешливой чёткостью: Унсин, застигнутый на пороге покоев Лили. Она увидела, как малейшая, едва уловимая тень живого замешательства скользнула по лицу брата. Его глаза, быстрые и проницательные, метнулись от лица Маэля к её собственному, застывшему в немом ужасе у балкона, и обратно, считывая ситуацию с одного взгляда.

Длилось это всего одно мгновение — затем Унсин, с присущей ему грацией, сделал лёгкий, почти театральный шаг в сторону, освобождая проход. Он склонил голову в вежливом, но отнюдь не подобострастном поклоне, признавая статус, а не… существо.

— Ваше Величество, — прозвучал его голос, ровный и нейтральный, без намёка на ту игривую интонацию, с которой он обычно обращался к Лили.

Маэль не остановился. Он даже не замедлил шаг. Его взгляд, холодный и абсолютно пустой, будто смотрящий сквозь предмет, скользнул по Унсину, не задерживаясь и не выражая ни удивления, ни гнева, ни простого любопытства. Это было не пренебрежение — это было нечто большее. Абсолютное, всесокрушающее, унизительное равнодушие.

Унсин, всё ещё сохраняя полупоклон, слегка приподнял бровь. Казалось, он собирался бросить какую-нибудь лёгкую, двусмысленную фразу, чтобы прощупать почву. Его губы уже приоткрылись… Но Маэль уже растворился в сумраке коридора.

И только тогда его взгляд снова нашёл Лили. Она всё ещё стояла у балкона, бледная как подвенечное полотно, пальцы судорожно прижаты ко лбу, будто пытаясь скрыть или защитить то место, куда коснулся Маэль. В её широко открытых глазах читался неприкрытый ужас — не перед братом, а перед тем, что только что произошло. Перед этой немой сценой, которая говорила громче любого скандала. Её невинная авантюра была не просто раскрыта — она была выставлена на всеобщее, пусть и молчаливое обозрение, и затем с презрением отброшена как нечто, не стоящее даже минуты гнева.

Унсин медленно выпрямился. Его игривость, его заранее подготовленные остроты испарились, унесённые ледяным сквозняком равнодушия Маэля.

— Сестрица, — его голос прозвучал с той особой теплотой, что всегда была между ними. — Вижу, наш запланированный разговор не затянется. Не вижу даже обещанной бутылки, что ты так восторженно расхваливала.