Он отпустил её. Не оттолкнул. Просто убрал руку. Как убирают что-то безнадёжно испорченное, что уже не стоит ни гнева, ни сожаления, ни внимания.

— Ясно.

Ноктифер отпрянул. Его силуэт растворился в окружающей темноте.

Вцепившись длинными, бледными пальцами в собственные виски, он жмурился с такой силой, на которую был способен, будто силился выдавить из себя саму боль. Некрия же спустилась пред ним на колени и замерла в нерешительности, чтобы протянуть свои руки к его.

— Давай... те…

Она опустила руки себе на колени.

— Я буду честна. В остальном. Обещаю.

В кромешной мгле что-то изменилось. Она услышала, как его дыхание, ровное и тяжёлое, остановилось. Как будто тень, в которую он превратился, замерла в потрясённом изумлении. Пальцы, вцепившиеся в волосы, судорожно разжались.

— Какая сладкая ложь, — прошептал он наконец. — Мне нра…

Внезапным, отчаянным движением, прежде чем страх или холодный рассудок успели наложить вето, она обхватила его лицо ладонями. Кожа его щёк была обжигающе горячей и влажной — от слёз? От пота? Она не видела его глаз в непроглядной темноте, но точно знала, как они широко раскрылись. И тогда, стиснув зубы, она притянула его лицо к своему и прижалась губами к его губам.

Он застыл на миг, совершенно ошеломлённый. Потом из его груди вырвался сдавленный, хриплый звук. Его руки метнулись вперёд, не как руки человека, а как клешни, обхватили её бёдра через ткань платья, и с потянули к себе, к земле, в сырость и хвою.

Они потеряли равновесие. Некрия, не ожидавшая такой яростной реакции, с лёгким вскриком повалилась на него, и он, не удержавшись, рухнул спиной на обломки коры. Его руки не отпустили её, а, наоборот, прижали крепче, вжимая её тело в своё.

Поцелуй, начатый как отчаянный жест, превратился в нечто иное — в жадное, взаимное поглощение. Его губы были жёсткими, требовательными, его язык — настойчивым и властным. Он целовал её так, будто пытался выпить её душу. Она отвечала со всей порочной, тёмной страстью, на которую была способна. Впивалась пальцами в его спутанные волосы, в складки грубого кафтана, прижимаясь к нему всем телом.

Его руки заскользили по её спине, нетерпеливо разыскивая шнуровку платья. Движения были неумелыми, дрожащими от ослепляющего, первобытного желания, смешанного с гневом и обидой. Одна рука потянула вниз шёлковый шнур, другая вцепилась в ткань у её плеча, и раздался тихий, щемяще-нежный звук рвущегося шелка. Струйка пахнущего гнилью воздуха коснулась её обнажённой кожи плеча, и она вздрогнула, но не от страха или отвращения, а от чего-то что рванулось из глубин навстречу этому прикосновению.

— Ты… ты понимаешь… — он пытался говорить, но слова путались, тонули в хаосе ощущений. — Здесь… грязно… холодно… Ты… простудишься…

— П-просто, — прошептала она в ответ, сама удивляясь незнакомому голосу. Её собственные пальцы нашли пряжку его пояса и расстегнули её. — Просто… не останавливайся.

Он сорвал с неё разорванное платье. Его грубые от тренировок руки, и в то же время удивительно трепетные, нерешительные, исследовали каждую её новоявленную линию, каждый изгиб и впадину. Она помогала ему, стягивая с него кафтан, запутываясь в рукавах, ощущая под тонкой, пропотевшей рубашкой упругий живот.

Когда холодный воздух леса коснулся их, заставив кожу Некрии покрыться мурашками, он замер под ней. На этот раз в его глазах она увидела не ярость, не торжество победителя, а что-то похожее на священный ужас и безумную, всепоглощающую нежность.

— Нека?

Она не ответила словами. Не могла. Вместо этого она обвила его ногами, чувствуя всей кожей жар его тела, и дрожащей, влажной от возбуждения рукой направила его член.

Он вошёл в неё с тихим, сдавленным стоном, вырвавшимся у них обоих. А потом — только движение. Ритм нарастающий; жар, смешивающийся с пронизывающим холодом земли под голой спиной; хриплое, свистящее дыхание в ухо, в шею; пальцы, впивающиеся во влажную, пахнущую тленом землю и в его мокрые, напряжённые предплечья.

Она не запомнила, когда именно оказалась снизу. Однако чувствовала, что его толчки стали грубыми, отчаянными. Под её бёдрами и спиной захрустели еловые ветки и заскользила сырая, липкая хвоя. Она попыталась замедлиться, смягчить этот натиск, уперевшись ладонями в его грудь, но он, потеряв остатки контроля, захватил её запястья и прижал с силой к земле по сторонам от её головы, всё сильнее пьянея от её сдавленных стонов и от её покорности.

Не контролируя тело, одной рукой, высвободив запястье, она вцепилась ему в мокрые от пота волосы у виска. Другой, дрожащей уже не от страха, а от нахлынувшего, опьяняющего безумия, она нашла основание одного из рогов — шершавое, твёрдое, живое. Он вздрогнул всем телом, замер на миг в движении. Некрия же в момент вновь оказалась сверху.

Она сжала рог в кулаке, обхватила свободной рукой другой. Опираясь на них, она плавно, с невероятным сладострастием приподнялась, чувствуя, как член выскальзывает, оставляя мучительную пустоту, а затем снова, медленно, невыносимо медленно, опустилась на него, приняв в себя всю его длину, до самого предела.

Он закинул голову назад. Обнажил бьющееся горло. И издал сдавленный стон, потеряв заданный им же ритм и позволив ей вести. Теперь его руки сжали её бёдра не для того, чтобы контролировать, а чтобы чувствовать; пальцы впились в неё, помогая ей в этом движении, следуя за каждым её вздохом, каждым содроганием, что пробегало по её телу.

Ноктифер кончил первым, не выдержав этого двойного натиска — её медленных, глубоких движений и собственного неконтролируемого напряжения. С тихим, срывающимся криком, смешанным с рычанием, он вжался лицом в её шею. Его губы судорожно шевелились у неё на плече, но слов не было, был только горячий, прерывистый выдох. Было только дыхание, постепенно успокаивающееся, выравнивающееся, и стук в ушах. Она ещё сидела на нём, чувствуя внутри пульсацию его члена и разлитую теплоту, когда его последний, затихающий крик, породил в гробовой тишине леса другой, чужой звук — быстрые, неуклюжие шаги, треск ломаемых веток и слепящий луч фонаря, режущий темноту.

Свет ударил им в лица, ослепляя и выставляя напоказ всё: её обнажённые, перемазанные землёй бёдра, его руки, всё ещё впившиеся в екожу, её разорванное платье, его растрёпанную одежду. Некрия в ужасе зажмурилась и прижалась лбом к его груди, пряча лицо, и желая провалиться сквозь землю. Ноктифер же резко обернулся за плечо, инстинктивно прикрывая её своим телом.

В просвете между мёртвыми стволами замер один из слуг — старик с обветренным, как кора, лицом, седой щетиной на впалых щеках и топором за потёртым поясом. Его глаза, маленькие и круглые от немого ужаса и неподдельного, леденящего испуга, прилипли к обнажённым фигурам его господина и… чему-то более хрупкому.

— Св… Светлость… я… услышал… крик… подумал, беда… — затараторил он, пытаясь отвести взгляд в сторону, вверх, вниз — и не находя, куда его деть, куда спрятать от увиденного кощунства.

Ноктифер ощерился, его лицо, секунду назад расслабленное, исказилось чистейшей яростью. Его голос прозвучал низко, подчёркнуто тихо, но с такой силой, что перекрыл все шорохи леса:

— Продолжишь пялиться — вырву глаза.

— В-виновен! Тысячу раз виновен! Не видел я ничего, ослеп я! — слуга затрясся всем телом, повалился в поклоне лицом в грязь, потом вскочил, как ошпаренный, и, спотыкаясь, бросился бежать вглубь чащобы, оставив фонарь валяться на земле. Его луч, тускнея, беспомощно бил в ближайший ствол, освещая узор коры, будто немой свидетель.

Только когда звуки бегства, треск и шёпот полностью затихли, Ноктифер медленно повернул к ней голову.

— Так на чём мы остановились?

Он притянул её к себе, запустил руку в волнистые волосы и… вновь повалил на землю. Улыбка скользнула по его лицу, пальцы в нетерпении коснулись девичьих рёбер… Он почти рассмеялся своей долгожданной добыче, в то время как во дворце в очередной раз всё пошло к чёрту под хвост.