— Ты на спрашивала. Но-о-о представляешь — ни од-но-го письма, родная.

Урок двадцать четвёртый

Несмотря на то что был день, в сердце леса царила непроглядная темень. Не просто отсутствие солнца, а его антитеза. Густой полог голых, переплетённых ветвей, словно сросшихся в единый, гниющий свод, не только задерживал свет, но и поглощал его, воруя у мира краски и оставляя лишь оттенки чёрного и серого, что пахли сыростью и тлением.

Ноктифер нёс Некрию без видимой усталости, как некое сокровище или добычу. Его шаги по прелой подстилке были беззвучны и уверенны. Казалось, он знал эту чащу на ощупь, чувствовал её спёртое дыхание сквозь подошвы сапог, петляя между стволами. Его плечо, костистое и твёрдое, впивалось ей в живот, а мир продолжал своё мучительное, раскачивающееся вращение вверх тормашками. Страх, острый и ледяной, начал медленно уступать место густому, тягучему оцепенению, физической тошноте от абсолютной беспомощности и этого неумолимого, монотонного раскачивания. Время в этой черноте потеряло смысл. Оно расползлось, как чернильная клякса.

Наконец он остановился. В кромешной, почти физически давящей тьме Некрия лишь почувствовала изменение в его позе, лёгкое напряжение мышц спины и плеч, передавшееся через его тело ей. Потом его руки — тёплые, сильные, влажные от пота под грубой тканью — обхватили её снова, и он снял её с плеча.

Движение было резким, почти грубым, но в самый последний миг, когда её ноги должны были коснуться земли, в его хватке появилась трепетная осторожность. Он не бросил её, а скорее опустил, как хрупкую фарфоровую безделушку, которую можно разбить одним неловким движением. Её колени, ослабевшие от долгого напряжения, подкосились, мир закачался, и она едва удержалась, ухватившись за что-то шершавое и холодное — ствол поваленного дерева: гигантского, мёртвого исполина, чьи корни, вырванные из земли, застыли в немом, отчаянном крике к невидимому небу.

Он не стал помогать ей оправиться. Он просто отступил на шаг и опустился перед ней на землю. Прямо на переплетение корней, похожих на окаменевшие вены, и сухую, колкую хвою. Она, не в силах стоять, скользнула вдоль шершавой, облупленной коры и села напротив — на валежник. В темноте его лицо было лишь бледным, размытым пятном, но она всем существом чувствовала тяжесть его взгляда — взгляда, который, казалось, видел сквозь мрак и читал её сокровенные, самые потаённые мысли, выворачивая душу наизнанку.

Внутри Ноктифера бушевал ядовитый и колючий монолог, который он не смел озвучить.

«Ты никогда не говоришь моего имени. Никогда. Ты зовёшь меня «Ваша светлость». Или «Ваше Высочество». Или… вообще ничего. Молчишь. А на «ты»… на «ты» перейти — это словно пропасть перепрыгнуть. Неприлично. Невозможно. А ему… первому встречному…»

Некрия молча смотрела на его едва различимый насупившийся образ. И в этой кромешной тьме, словно надсмехаясь над ней, ветви в вышине едва заметно заколыхались от несуществующего ветра, впуская тем самым тусклый, болезненный свет, от которого хотелось зажмуриться.

«Я… я даже подумать не мог о таком. Представить, чтобы из моего рта это прозвучало. Это было бы… кощунством. Воровством! Посягательством на то, что… А он… он сказал это так легко!.. И ты… ты позволила?.. Позволила ему.»

Он не просто злился. Он был осквернён в самой глубине своей уязвимой и незрелой гордости. Его дыхание стало прерывистым.

И тогда он заговорил вслух. Его голос, низкий и хриплый, прозвучал как воплощение того, о чём он только что думал:

—… Как будто имеет право.

Он поднял голову, и в скупом, случайном просвете между ветвями, подобном щели в склепе, она увидела его глаза — широко открытые, горящие болезненным, почти религиозным фанатизмом.

— Никто не может так тебя называть, — прошептал он с горечью, от которой сжалось её сердце. — Никто. Даже я.

Он запустил руку в волосы, схватился за них, будто желая вырвать с корнем назойливую мысль, и тут же выпустил.

— Никто не может к тебе прикасаться. Как выяснилось… — его голос стал ледяным, — даже я.

Правда, которую он так тщетно отталкивал, наконец колом вбилась ему в горло — не смог прикоснуться к ней правильно; не смог назвать её правильно. Он был лишён даже этих воображаемых прав — прав, которые, как ему казалось, должны были принадлежать ему по умолчанию, по рождению, по крови.

Гнев его теперь был направлен не только на неё и на Унсина, но и на самого себя. На свою неспособность быть тем, кем, как он чувствовал, он должен быть. На свою мучительную, невыносимую, всепоглощающую собственность, которая не знала, как себя проявить, кроме как через ярость и запрет.

— Почему молчишь? — его шёпот прозвучал уже без прежней обиды. В нём зазвучала новая нота — холодная, опасная в своей хищной отстранённости. — Тебе нечего сказать? Или ты боишься, что твои слова окажутся такими же фальшивыми, как та улыбка, что ты ему подарила?

Он потянулся к ней. Медленно, величаво, словно из самой тьмы поднималась его тень, поглощая и без того скудный свет.

— Я думал, — продолжил он вкрадчиво. — Я складывал кусочки. Все эти дни. Твои взгляды, движения…

Он наклонился к ней. Его ледяной лоб коснулся её пылающего.

— Ты не служанка. И не фрейлина. Ты… что-то другое.

Сердце Некрии замерло, провалилось в пустоту, а затем взметнулось и забилось с такой неистовой, животной силой, что ей показалось, его частый стук разносится эхом под гниющим сводом леса, выдавая её с головой. Он знает. Не всё, не до конца, но достаточно. Достаточно, чтобы быть смертельно опасным. Для неё. Для всего.

— Ты отталкиваешь и снова приманиваешь, — он говорил подозрительно ласково, и эта ласковость была страшнее крика. — Ты… проводишь время со мной, но не так, как это делали бы другие.

У Некрии перехватило дыхание, в груди всё сжалось.

— Ноктифер… — наконец сорвалось с её побелевших губ имя, которого он так жаждал и так ненавидел в этот миг. Прозвучало оно не как ласка, а как хриплая, беззвучная мольба, как последняя, отчаянная попытка остановить неотвратимое.

Он замолк, услышав его. В густой темноте что-то дрогнуло — может, тень неожиданного триумфа, может, вспышка болезненной, нежной жалости. Но это мгновенно погасло, поглощённое всесильным холодом и обидой.

— Ага, — почти беззвучно произнёс он. — Вот так. По имени. Только когда тебя прижмут к стене. Только когда тебе по-настоящему страшно.

С невероятной, угрожающей грацией он протянул руку. Его пальцы, тёплые, шершавые от земли и нервного напряжения, легли на её щеку, заставив её вздрогнуть всем телом.

— Или, может, мне стоит перейти к пыткам, чтобы разговорить тебя?

Его прикосновение было на удивление нежным, почти ласкающим, однако Некрия зажмурилась, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли воедино.

— Я… я никогда не желала вам зла, — прошептала она. Это была самая чистая и горькая правда, на которую она была способна в тот миг. — Помните это.

— Не желала зла? — лишь тень кривой усмешки скользнула по его губам, которые она скорее угадала, чем увидела. Его пальцы начали медленно двигаться по её скуле к виску. Ты ведь не это хотела сказать.

Он снова попал в цель. Её внутренности сжались от холодного ужаса.

— Или… — его голос наполнился прозрением, — ты просто пытаешься заставить себя в это поверить?

Его слова, тихие и точные, обвивались вокруг правды, душа её.

— Ответь, — приказал он. Его пальцы замкнулись у неё на подбородке, мягко, но неумолимо. — Я заслужил правду.

— Я… я не могу, — выдохнула она, и это тоже была правда. Самая беспомощная из всех. Самая человечная. — Ноктифер, пожалуйста… Умоляю. Я… я не могу тебе этого сказать.

Он замер. Его пальцы на её подбородке дрогнули. Лишь на миг в них появилась прежняя, тщательно скрываемая, ранимая неуверенность, обнажив того испуганного мальчика, что прятался за маской гнева. В тишине, длившейся целую вечность, она слышала, как где-то вдалеке падает сухая ветка, издавая тихий, похожий на последний вздох, хруст.