— Не трогай её!

Наступила абсолютная тишина. Даже призрачный шелест листвы замер. Унсин медленно опустил отброшенную руку. На запястье уже алела полоска — след от удара. Но на его лице не отразилось ни боли, ни гнева. Лишь спокойное, глубокое изумление, смешанное с любопытством.

Он несколько секунд молча смотрел на Ноктифера. Затем его взгляд оценивающе скользнул по лицу Некрии, застывшему в маске ужаса, и вернулся к племяннику.

— Мои глубочайшие извинения, — произнёс Унсин наконец, почти шёпотом. — Я, кажется, нарушил некие… негласные границы.

Он сделал крошечную паузу, в которой повисло немое дополнение: если ты вообще способен их иметь.

— Просто… я не узнаю тебя, племянник, — его голос смягчился, стал задумчивым. — Неужели это и есть то взросление, которого с таким нетерпением ждёт твой отец? Или в тебе проросло нечто иное, пока нас не было рядом?

Он не спрашивал прямо. Он лишь очерчивал контуры пропасти, в которую только что рухнул Ноктифер. Его вопрос был спокоен и от этого — в тысячу раз унизительнее.

Ноктифер стоял, дрожа от ярости и нахлынувшего, всепоглощающего стыда. Он видел отражение своего дикого, искажённого лица в непроницаемых глазах дяди. Видел отражённый в них собственный жалкий образ. Он отступил на шаг, спрятав кулаки в карманы брюк.

— Умолкни, — выдохнул он хрипло, уже не крича, но в этом шёпоте была сконцентрирована вся горечь поражения. — Пожалуйста.

Унсин мягко, почти с печалью кивнул.

— Как пожелаешь, — он повернулся к Некрии. Его лицо снова стало вежливым. — Нека, ещё раз прошу прощения за эту… неприятность. Надеюсь, ты не ушиблась?

Он предложил руку, однако Некрия, не глядя ни на него, ни на Ноктифера, молча покачала головой и, осторожно обойдя злополучный корень, сделала шаг вперёд.

На лице Унсина появилось выражение лёгкой, деловой озабоченности, впервые нарушившее совершенное спокойствие.

— Кажется, мне пора, — произнёс он чуть серьёзней, словно только сейчас вспомнил нечто важное. — Как ни парадоксально, меньше суток под этой крышей, а уже скопилось несколько… деликатных вопросов.

Он склонил голову в изящном, но беглом поклоне.

— Нека, ещё раз благодарю за терпение и компанию. Ноктифер… советую смотреть под ноги. Почва здесь весьма коварна.

Заполучив полуулыбку от Некрии, он развернулся и зашагал прочь по правой тропинке. Его светлая фигура быстро растворилась среди безликих стволов, и вскоре от него осталось лишь слабое колебание ветвей да ощущение внезапной пустоты.

И тут Некрии стало страшно. Она стояла, не смея пошевелиться, не смея поднять глаза. Воздух вокруг Ноктифера вибрировал от невысказанной ярости, от унижения, нанесённого ему… Некрией.

Она сделала робкий, почти невесомый шаг назад, инстинктивно пытаясь раствориться и вернуться к шумной безопасности дворца.

Шаг не успел завершиться.

Ноктифер двинулся с той же необузданной скоростью, но теперь в его движениях не осталось и тени сдерживания. Он не схватил её за руку. Он просто наклонился, мощно обхватил её за талию и, не встречая сопротивления в её оцепеневшем теле, резко взметнул вверх, перекинув через плечо, как самую настоящую добычу.

Мир опрокинулся, смешавшись в картинках из его спины в скомканном кафтане, мелькающей земли и танцующих вверх ногами серых крон.

— К-куда?! — выдохнула она, захлёбываясь от неожиданности и нарастающего леденящего ужаса.

— За слухами.

Его голос прозвучал снизу, приглушённый, хриплый и абсолютно неумолимый. В нём не осталось ни капли прежней юношеской неуверенности или сбивчивой горячности.

Он нёсся по саду сметая сухие ветки плечом, петляя между деревьями, уходя от открытых тропинок в самую глухую чащу. Туда, где тени сгущались в почти непроглядную тьму.

Тем временем, в длинных, пыльных коридорах Гостевого дворца царила иная, более холодная атмосфера. Стены здесь, лишённые привычной парадной лепнины, были голы и молчаливы. Единственным звуком был размеренный цокот каблуков по полированному камню и низкий, уверенный шёпот.

Гохия двигалась впереди небольшой процессии. Её платье пожирало скудный свет, струившийся из редких окон, оставляя видимым лишь бледное, властное лицо и безупречную укладку волос. За ней, на полшага сзади словно тень, шла Лили. И если утром за завтраком она сияла редкой живостью, то теперь вся её осанка вновь говорила о внутреннем заточении. Живой огонь в глазах потух, уступив место привычной, ледяной глубине, но в ней теперь плескалась не отстранённость, а подавленное страдание. Она старалась держать подбородок высоко, однако напряжение в уголках губ и слишком прямой взгляд, устремлённый в спину перед собой, выдавали её.

Позади них, на почтительной дистанции, суетилась кучка слуг-гриммов — низкорослых девушек с огромными глазами. Они шарахались от одной тяжёлой двери к другой, распахивая их с тихим скрипом, замирая в ожидании вердикта, и снова замирали, когда Гохия, бросив беглый, оценивающий взгляд внутрь, молча двигалась дальше.

Главный дворец оказался для гостей «внезапно» переполнен — все пригодные апартаменты были либо заняты, либо срочно требовали ремонта, либо были отведены под нужды бала. Это решение, озвученное старшим дворецким с каменным лицом, не сопровождалось внятными причинами. Но внятная причина и не требовалась. Достаточно было желания Владыки.

— Убогость, — наконец произнесла Гохия, остановившись на пороге очередной просторной, но абсолютно безликой комнаты. Её шёпот заполнил пространство лучше любого крика. —Твой супруг, кажется, считает, что гостям достаточно просто стен и крыши над головой.

Лили не ответила сразу. Она вошла в комнату, её лёгкие туфли были неслышны на каменном полу. Она подошла к узкому окну, смотрящему на пустынный дворик.

— У Маэля много забот: бал, безопасность, поставки. Гостевые покои всегда были на втором плане.

— На втором плане, — повторила Гохия, усмехнувшись. Она не вошла внутрь, оставаясь в дверном проёме, как владелица, осматривающая некондиционный товар. — Как, например, твои шрамы, дорогая. Надеюсь, ты всё ещё прячешь их от его глаз?

Лили замерла у окна.

— Это не твоё дело, — отрезала она тихо, но чётко.

— О, всё, что касается моей крови, — моё дело, — парировала Гохия, делая шаг вперёд. — Я лишь беспокоюсь о твоём… положении. Шрамы — напоминание о прошлом, верно?

Её плечи под платьем напряглись. Лили медленно обернулась. В её глазах вспыхнул холодный, жёсткий огонь — не смущения, а гнева.

— Напоминать мужчине вроде Маэля о твоей уязвимости — непростительная глупость. Ты же понимаешь это?

­— Безусловно, — холодно отозвалась Лили.

Гохия удовлетворённо кивнула.

— Кстати, о шрамах, — продолжила она, словно переходя к более лёгкой теме. — Я никогда не понимала этой моды… этой странной убеждённости, что они могут украшать. Особенно мужчин. Эти грубые, неаккуратные линии на коже… Разве может это быть привлекательным? Возбуждающим?

Легчайшее презрение тронуло её губы.

— Взять хотя бы твоего Маэля. Уж кто-кто, а внимательный гость успевает заметить, что его собственное тело — сплошное недоразумение. На шее, на руках… Кажется, он коллекционирует их.

Гохия произнесла это с лёгкой, светской насмешкой. Она не просто критиковала эстетику. Она намекала на происхождение этих шрамов — на ту тёмную, жестокую часть Маэля, о которой не говорили вслух. Она напоминала Лили, за кого та вышла замуж. И тонко, очень тонко ставила под сомнение его контроль — если его собственное тело носит следы стольких поражений и ран, насколько прочна его власть?

Лили стояла неподвижно. Из последних сил она контролировала тело. Она чувствовала, как стены безликой комнаты смыкаются вокруг. Гохия снова победила. Снова поставила её на место — не королевы, а челяди. Неравной, уязвимой, несчастной.

— Комната не подходит, — наконец сказала Лили почти безжизненно. — Слишком сыро. Пойдём дальше.

Она прошла мимо, не глядя на неё, и вышла в коридор. Гохия же позволила себе лёгкую, победоносную улыбку, прежде чем выплюнуть напоследок: