Безумие подготовки достигло своей кульминации, сгустившись в единственный непростительный просчёт — винтовую лестницу. Замысел Маэля был безупречен на бумаге и в его собственном воображении: эффектное, пускай и театральное появление. Он, Лили и Ноктифер — три силуэта на фоне ночного неба, спускающиеся не с обычных ступеней, а будто с самих небес, по изящной каменной спирали, возносящейся прямо из сердца зала. Он отдал приказ о строительстве за два дня — срок немыслимый, почти оскорбительный для камня, требующий не труда, а чуда.

Чуда не произошло.

Теперь он стоял отстранённый и неподвижный, как ещё одна колонна в этом сумасшедшем доме, и наблюдал за крахом своего величия. Камень за камнем срывался с недостроенного витка и с грохотом, отдававшимся эхом в его черепе, обрушивался вниз. Слуги, бледные от страха и усталости, метались, пытаясь удержать разваливающуюся конструкцию. Пыль клубилась в воздухе, смешиваясь со сладкими ароматами, создавая тем самым нечто новое — привкус горечи и провала.

Это был не просто срыв планов. Это был позор, который через несколько часов увидят все — знать, придворные, родня.

Он задумался слишком глубоко, погрузившись в эту трясину бессильного гнева. И в этот момент его коснулись.

Сначала это было лишь лёгкое давление на плечо сквозь плотную ткань — призрачное, почти неосязаемое. Не мурашки пробежали по коже, а нечто иное: обманчивая вспышка памяти о другом прикосновении. Почти бессознательно его собственная рука поднялась и накрыла ту, что лежала на его плече. Его пальцы тут же превратились в стальной захват. Он резко, с безжалостной силой, перехватил узкое запястье, сжал его — не до хруста, но с такой однозначностью, что не оставалось сомнений в его намерениях, — и отвёл эту руку от себя, как отстраняют назойливую ветку от лица.

— Маэль, дорогой, какая непотребная суета.

Он обернулся, встретив взгляд Гохии. Она стояла, абсолютно невозмутимая, будто его грубый жест был всего лишь ветерком, потревожившим кружева её воротника. Её тонкие, будто нарисованные углём брови были слегка приподняты в выражении лёгкого любопытства, а в глазах плавала знакомая ядовитая усмешка. Она не была приглашена — по крайней мере, не на эти ранние, грохочущие приготовления.

— Я, признаться, задержалась, — продолжила она, не дожидаясь его ответа. — Поймала парочку твоих слуг на весьма занятном промысле. Тащили в покои моей дочери целый ящик чего-то… возбуждающего. Старое вино с Огненных островов, если я не ошибаюсь. Говорят, от него кровь бежит быстрее, а головы легче покидают плечи.

Она позволила паузе повиснуть, изучая его лицо и выискивая малейшую трещину в каменной маске.

— Любопытно, — Гохия продолжила, делая шаг ближе к обломкам, будто рассматривая интересную скульптуру. — Лилиан сегодня выглядит… особенно хрупкой. Нервной. Будто готовится не к балу, а к собственной казни. И это при том, — она обвела зал томным взглядом, — что повод, в сущности, пустяковый. Не понимаю, что можно принимать так близко к сердцу в этой милой суете.

Маэль медленно разжал кулак, который всё ещё непроизвольно сжимался.

— Ваша наблюдательность, как всегда, достойна восхищения, — его голос прозвучал ровно, почти вежливо, но чересчур отстранённо. — Что до нервов Лилиан… бал — событие ответственное. Она осознаёт бремя своего положения. В отличие от некоторых...

Он бросил краткий, уничтожающий взгляд на её изысканный, но чрезмерно роскошный наряд.

—... Кто видит в нём лишь повод для легкомысленных суждений. Слуг, которые нарушили распорядок, ждёт наказание. А незваным гостям советую помнить о субординации. Даже если ими движет… материнская тревога.

Отвернувшись, он позволил её присутствию раствориться в фоне, как неприятному запаху, который нужно перетерпеть.

Его взгляд скользнул по залу и остановился на тихом островке относительного спокойствия — на фигуре Некрии. Она стояла всё так же, чуть позади Ноктифера, будто тень. Её поза говорила о желании исчезнуть, раствориться в камне стен, но сама её сдержанность, это опущенное, но не сломленное лицо, делало её чересчур заметной.

Ноктифер, почувствовав приближение отца. Он слегка выпрямился, его спина стала ещё жёстче, а взгляд, до этого блуждавший по залу, нацелился в пространство перед собой.

— Ко мне, — обратился Маэль к Некрии. — Мне необходимо кое-что передать для Лили.

Некрия вздрогнула едва заметно. Её взгляд робко метнулся к Ноктиферу. Он же резко повернул голову: его пылающие глаза впились в отца.

Именно в этот момент, когда напряжение достигло точки кипения, Маэль поднял руку. Движение было почти отцовским, если бы не та неотвратимая сила, что в нём сквозила. Он положил ладонь на плечо сына. Не похлопал, не отстранил — он возложил её, как возлагают тяжёлую, символическую ношу.

— Твоя помощь, Ноктифер, необходима здесь, — произнёс Маэль, не повышая голоса. — Посмотри на это безобразие, — он кивком указал на безумное нагромождение мебели и валяющиеся камни рухнувшей лестницы. — Не пора ли показать себя?

Со стороны, прислонившись к косяку двери с бокалом в руке, за этой сценой наблюдал Унсин. Его полуулыбка, до этого игривая и насмешливая, замерла, а затем медленно, очень медленно, превратилась в ухмылку, полную восхищённого цинизма. Его глаза сказали больше любых слов:«Браво, ваше величество. Браво».

Некрия, зажатая между ледяным приказом одного и пылающим, но скованным молчанием другого, стояла, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног.

— Немедленно.

Маэль не назвал, что именно передать. Возможно, это и было посланием само по себе — его воля, переданная через неё.

Некрия кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, бросив последний, полный смятения взгляд на профиль Ноктифера — его сжатые челюсти, — поспешила прочь.

Ноктифер стоял под тяжёлой рукой отца, и всё его тело дрожало от сдержанной ярости. Его пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Он видел, как исчезает её стройная спина в дверном проёме, и чувствовал... жгучую беспомощность.

Маэль медленно убрал руку с его плеча. Его взгляд, всё такой же нечитаемый, скользнул по лицу сына.

— Доверяю это тебе.

В то время, как Маэль поравнялся с Гохией и молча прошёл мимо, Некрия наконец оказалась перед массивной резной дверью покоев Лили. Она постучала, и голос из-за двери, ровный, но лишённый обычной лёгкости, почти мгновенно разрешил войти.

Лили сидела на самом краю огромной кровати. Она была уже одета — платье из тяжёлого тёмного бархата облегало её стан, драгоценности холодным блеском лежали на шее и запястьях. Но вся эта готовность была обманчива. Поза её выдавала глубочайшую усталость и нежелание двигаться: спина была чуть ссутулена, а взгляд отсутствующим пятном упирался в узор собственной двери. В её бледных, почти прозрачных пальцах покоился хрустальный бокал, но внутри плескалось не вино, а простая вода. Чистая и холодная, как её нынешнее выражение лица.

Увидев Некрию, Лили сделала над собой усилие. Маска оживилась, на губах дрогнуло подобие улыбки, но глаза остались далёкими, словно смотрящими сквозь гостью.

— А, Некрия. Какая неожиданность, — её голос прозвучал натянуто вежливо. Она махнула рукой, приглашая войти. — Маэль прислал? Или сама пришла скрыться от той… Супруг зовёт это «подготовкой».

— Его Величество велел… кое-что передать, — тихо сказала Некрия, опуская глаза.

Лили кивнула, будто поняв всё без слов. Ей не было интересно, что именно. Ей нужно было отвлечься. Заполнить тишину, которая внутри неё гудела после утренней встречи с Маэлем, после ядовитых намёков матери, после осознания, что бал — это не праздник, а очередное поле брани.

— Садись, — сказала она, указывая на пол перед собой. — Расскажи мне что-нибудь. Что-нибудь из детства.

Просьба была странной, но в ней прозвучала искренняя и жадная тоска по чему-то настоящему.

Некрия, смущённая, прикрыла дверь и присела перед её кроватью.

— В м-моих краях, — начала она нерешительно, — росла одна трава. Акосо. Её все называли «тихим лезвием».