При этом запрета на измены не существовало — дозволенное лицемерие, которое травило скуку. Можно было завести фаворита или целый гарем прекрасных и уродливых тёмных.

Но там, где возводят высокие стены, всегда появляются те, кто роет под ними подкопы. Жизнь, особенно жизнь высшего света, не терпела абсолютной безнадёжности. И лазейки находились.

Лили верила, что если что-то и существует в этом мире — будь то предмет, информация или невозможность, — то его можно найти, купить или подделать. Нужно лишь знать, где искать. И она знала. Тихое, неприметное агентство на окраине, затерянное среди серых переулков. Место, где, как шептались, можно было заказать что угодно: от яда редкого действия до безупречной родословной для внебрачного щенка.«Агентство неслыханной щедрости». Это был не слух, а факт, который она проверила лично.

Сумерки спускались на поле люпинов, окрашивая белые соцветия в сизо-лиловые, почти пепельные тона. Лили шла медленно, её лёгкие шелковые туфли оставляли едва заметные вмятины на влажной после вечернего полива земле. Она не смотрела на цветы. Её взгляд был обращён внутрь, в лабиринт собственных расчётов, сомнений и той странной, щемящей пустоты, что зияла в груди.

Её пальцы, спрятанные в складках платья, нервно перебирали воображаемые страницы договора, представляя себе густой, официальный шрифт, печати, подписи… Подпись Маэля. Как она будет выглядеть? Рассеянно-деловой? Или в ней проступит та же холодная ярость, что и в его взгляде утром? Мысль об этом вызывала не страх, а странное, почти болезненное возбуждение. Это был шахматный ход такой дерзости, что даже она, задумавшая его, временами чувствовала головокружение.

Лили прошла мимо того самого места — участка с вырванными и примятыми стеблями. Теперь он выглядел не как место преступления, а как шрам. Не остановилась, лишь краем глаза отметила беспорядок.

Она была так поглощена мыслями, что совершенно не замечала пристального взгляда, устремлённого на неё из высокого, стрельчатого окна кабинета.

За стеклом, в кольце тусклого света одинокой лампы, стоял Маэль. Он не работал. Руки были сцеплены за спиной в том самом знакомом, напряжённом замке. Он смотрел, как её одинокая, тёмная фигура медленно движется между сереющими люпинами, будто призрак, блуждающий по полю своих же воспоминаний или ошибок.

Он наблюдал за ней часто. В последнее время — особенно. Сегодня же в этом наблюдении читалось тяжёлое, невысказанное раздумье. Утренняя сцена в столовой, её ядовитые намёки, этот странный, внезапный порыв, заставивший его потянуться к ней… а затем её ледяной, безупречный отпор. В ней всегда была эта двойственность: покорность с одной стороны и отточенный блеск лезвия — с другой.

Маэль видел, как она подняла голову, вдохнула вечерний воздух, но её взгляд скользил поверх реальности, уходя в какую-то свою, недоступную ему даль.

Он мог видеть каждый её жест, каждую складку платья, но что происходило за бледным лбом, в глубине тех тёмных глаз — оставалось абсолютной тайной.

Лили стояла среди люпинов, и внезапная, острая потребность в подтверждении своей власти над ситуацией заставила её руку скользнуть в глубокий карман платья. Пальцы нащупали гладкий, плотный конверт.

Достав письмо, она небрежно вскрыла его уже надорванный край, будто дело было пустяковое. Внутри лежал тот же лист, та же строчка, которую она прочла уже десятки раз глазами и сотни — памятью.

Она подняла руку с письмом. Не демонстративно, а скорее как бы уточняя деталь при свете угасающего дня. Бумага белела в сгущающихся сумерках ярким пятном.

Маэль не пошевелился. Он даже, казалось, не изменил позы. Его лицо, на таком расстоянии, было неразличимо, лишь бледное пятно в темноте окна. Но в его неподвижности не было ни капли напряжения ожидания или удивления. Было… равнодушие.

Он знал.

Медленно, чтобы не выдать дрожи, которая внезапно пробежала по спине, Лили опустила руку. Сунула письмо обратно в карман. Драгоценная улика превратилась в жалкий, бесполезный клочок бумаги. Горький привкус наполнил её рот — вкус поражения, смешанный с унизительным осознанием собственной наивности.

Тишину в кабинете, ещё не рассеявшуюся после ухода призрака с поля, разрезал голос. Он возник из темноты за спиной Маэля, там, где мягкий свет лампы не достигал углов — бархатный, текучий, с лёгкой, почти музыкальной хрипотцой, будто его владелица только что перестала смеяться.

— Очень поэтично, — произнёс голос. В нём слышалось сладкое, ядовитое сочувствие. — Она там, в своих цветах, словно героиня старой драмы. А вы здесь… режиссёр, которому наскучил собственный спектакль.

Маэль не обернулся. Он лишь медленно разжал руки, сцепленные за спиной, и положил ладони на холодный подоконник. Отражение в стекле теперь было неполным: его собственный силуэт, часть комнаты, и на краю — смутный отблеск чего-то тёмного и изогнутого, полусидящего на краю его массивного рабочего стола.

— Меня не интересует поэзия, — ответил он безразлично.

— О, конечно нет. — Послышался мягкий, шелковистый звук — возможно, ткань скользнула по полированному дереву. — Но эта её игра в независимость… это восхитительно.

Он ничего не ответил. В его молчании не было согласия. Была лишь терпимость — та же, с которой он смотрел на игру кошки с мышью, зная, чем она закончится.

Маэль оторвался от окна. Он повернулся, но не к собеседнице, а к своему креслу. Его движения были медленными, усталыми. Только теперь, в полном свете лампы, можно было разглядеть женщину, устроившуюся на его столе. Она полусидела, откинувшись на одну руку, ноги изящно скрещены. Платье глубокого, сливового оттенка сливалось с тенями, оставляя на свету лишь бледную, изогнутую линию шеи, острый подбородок и длинные, тонкие пальцы, которыми она медленно водила по резному краю стола. Её лицо оставалось в полумраке, освещённое лишь снизу — отсвет падал на чувственный изгиб нижней губы, натянутой в полуулыбке.

— Зачем вы здесь? — спросил он, опускаясь в кресло.

— Тут столько всего интересного происходит. Приготовления к балу, интриги… — ответила онатомным голосом. — В конце концов, я соскучилась. По ней. По ва…

— Бал не для развлечений, — отрезал он, взяв со стола перо и развернув перед собой отчёт о пропавших поставках, будто её присутствие было не более значимым, чем муха на стене.

— Вы стали таким суровым, — она протяжно вздохнула, пародируя разочарование. — Это она постаралась?

Он не ответил, лишь провёл пером по строке. Чернила легли чётко и ровно.

Женщина наблюдала за ним несколько мгновений, её пальцы замерли. Потом она легко соскользнула со стола. Сделала несколько бесшумных шагов, приближаясь к нему не спереди, а сбоку, оставаясь на краю его зрения.

— Ладно, ладно, не буду вам мешать, — она произнесла это с лёгким, снисходительным презрением. — Но раз уж я здесь, и раз уж бал такой важный… Мне нужно место. Не темный уголок в дальнем крыле. Мне нужно что-то достойное. Чтобы встречать гостей.Чтобы быть на виду.

— Покоев в северном крыле хватит.

Она замерла. Повисла тишина. Потом раздался мягкий, почти неслышный смешок.

— Владыка, — её голос стал тихим, интимным, полным скрытого обещания и вызова одновременно. — Меня стала подводить память.

Она сделала ещё шаг. Теперь он чувствовал приторный аромат её духов. За её спиной, в тени, её хвост — длинный, гибкий, с лёгким, едва заметным остриём на кончике — совершил медленный, довольный полукруг, не касаясь пола.

— Окажите услугу. Покажите мне мои покои. Лично.

Урок двадцать второй

Рассвет в Мервии был делом искусственным — тусклая, сиреневатая муть, медленно отвоевывающая пространство у ночи.

Некрия почти бежала по спящим коридорам. Под мышкой она зажала небольшой, но увесистый свёрток с несколькими книгами из библиотеки — формальный предлог для выхода. А в глубине одной из них — письмо. Она должна была успеть к Берте. Получить инструкции и вернуться до того, как жизнь дворца закипит в привычном, шумном русле.