Незнакомец был широкоплеч, строен, одет в простой, но безупречно сшитый из добротного сукна дорожный плащ без лишних пряжек и украшений. И лицо… лицо не было ни откровенно красивым, ни уродливым. Обычные, довольно тёмные, почти чёрные глаза, прямой, уверенный нос, крепкий, волевой подбородок. Ничего отталкивающе-хищного. Он не выглядел опасным. Он выглядел… потерянным. С лёгкой, искренней досадой во взгляде, созерцая окружающие его однообразные безликие стены.

— Прошу прощения, — его голос был низким, приятного тембра, без характерного для Мервии гортанного акцента. — Я, кажется, окончательно заблудился в этом вашем лабиринте. Все улицы словно близнецы-уродцы.

Некрия, всё ещё оправляясь от неожиданности, машинально кивнула.

— Да… здешние кварталы славятся тем, что сбивают с толку даже коренных жителей.

— Не сочтите за наглость, но не могли бы вы указать путь к главной площади? — спросил он вежливо.

В его несколько старомодной, чуть церемонной манере сквозила учтивость, давно вышедшая из моды в Мервии.

— Конечно, — живо отозвалась Некрия. — Мне как раз по пути в ту сторону. Пойдёмте, я вас провожу до первого перекрёстка.

Лёгкая, искренняя улыбка тронула его строгие губы. Он слегка, почти незаметно склонил голову.

— Вы невероятно любезны.

Они пошли. Некрия шла быстро, почти торопливо, используя незнакомца как живой щит, как благовидное оправдание для своего движения прочь от агентства. Она краем глаза следила за округой, готовая в любой миг метнуться в подворотню, если заметит хоть намёк на знакомый силуэт. Её спутник шагал рядом ровным, неутомимым шагом, его хвост продолжал своё гипнотическое, парящее над грязью движение. Он не докучал расспросами, не пытался навязчиво завязать беседу, лишь изредка бросал задумчивые взгляды на мрачные, обшарпанные фасады.

— Вы не местный.

— Наблюдательны, — ответил он, и в его ровном голосе снова мелькнула тень той же спокойной досады. — Совершенно верно. Я здесь проездом. Ищу… одно весьма специфическое заведение. Но, похоже, карты, которыми я руководствовался, безнадёжно устарели.

Они вышли на более широкую, оживлённую улицу.

— Вон там, — указала Некрия, останавливаясь. — Идите прямо, никуда не сворачивая, затем налево у старого бронзового фонтана с воронами.

Он остановился рядом. Его тёмные глаза внимательно, без намёка на назойливость рассмотрели её лицо. Взгляд был спокойным, оценивающим, но не угрожающим.

— Благодарю вас. Вы избавили меня от многих часов бесцельного и утомительного блуждания. — Он снова сделал тот лёгкий, почти придворный, отточенный поклон. — Позвольте хотя бы узнать имя моей прекрасной спасительницы?

— Нека, — выпалила она, не моргнув глазом. — Удачи вам в поисках.

— И вам, Нека.

Некрия обернулась и почти побежала в противоположном направлении, сердце её колотилось уже по новому поводу. Она избежала Ноктифера. Она была свободна. Но назойливое, холодное ощущение, что за ней пристально наблюдают, не покидало её вплоть до возвращения во дворец.

Некрия почти бежала по бесконечно длинным, знакомым тропам. Сердце колотилось, как пойманная птица в тесной клетке, — от бега, от постоянного, изматывающего ожидания, что из-за каждой тёмной колонны, из каждой ниши появится он. Ноктифер.

Её скромные покои казались в тот миг единственным спасением. Она влетела внутрь, с силой захлопнула за собой тяжёлую дверь и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь собственным телом удержать натиск всего враждебного внешнего мира. Глаза её закрылись. Глубокий, сдавленный, почти стонущий вздох вырвался из груди — гремучая смесь облегчения, смертельной усталости и накопившегося нервного напряжения. На одно единственное драгоценное мгновение тишина и знакомый успокаивающий запах окутали её, сладостно обещая забвение.

И в этот самый миг раздался стук.

Чёткий, размеренный, абсолютно лишённый робости или нетерпения. Твёрдый звук костяшек о массивное дерево.

Всё внутри Некрии сжалось. Он выследил её. Он пришёл сюда за объяснениями, за продолжением, за чем-то, к чему её душа и тело были сейчас совершенно не готовы. По лицу разлился предательский румянец стыда и страха, а в животе похолодело и свело судорогой от дурного предчувствия. Она оттолкнулась от двери, дрожащими пальцами поправила растрёпанные бегом волосы, сделала ещё один, глубокий вдох. Надо открыть. Надо выдержать его взгляд. Надо что-то сказать.

Она протянула руку к холодной дверной ручке, повернула её и распахнула дверь настежь.

На пороге стояла не высокая фигура наследника. Там была Лили.

Её тёмные, бездонные глаза, лишённые всякого человеческого выражения, были прикованы к лицу Некрии. В них не читалось ни немого гнева, ни праздного любопытства — лишь та привычная, непроницаемая, утомлённая до самого дна души отстранённость, которую она носила как вторую, неснимаемую кожу.

Они уставились друг на друга через порог. Взгляд Лили скользнул по скромному, местами неопрятному беспорядку за спиной девушки; по бледному, застывшему в маске испуга лицу Некрии, и вернулся, вонзившись ей прямо в глаза.

— Могу ли я наконец-то пройти? — спросила она. — Хотя, полагаю, для королевы ответ и так очевиден.

Вопрос не требовал и не ждал ответа. Она уже переступала порог, даже не дожидаясь реакции. Её лёгкое, почти бесшумное движение заставило Некрию отступить вглубь комнаты, уступая пространство.

Лили прошла в глубь комнаты. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по знакомым убогим предметам и на миг задержался на глубоком кресле.

Она медленно, с королевской грацией опустилась в него. Поза её была полна изящества. Когда она подняла глаза на Некрию, та вновь замерла. Этот взгляд — пронзительный, бездонный, наполненный скрытой одержимостью и абсолютной, не терпящей возражений властью — был до мурашек знаком.

— На следующей неделе у Маэля день рождения, — произнесла Лили. — У меня был… приготовлен подарок. Но слуги, по своей непростительной, вопиющей глупости привели его в негодность. Создать что-либо достойное за такие ничтожные сроки я не в силах.

Она сделала тонкую, театральную паузу.

— Мне необходима помощь. В конце концов, агентство твоей госпожи, как мне известно, берётся за любую, самую щекотливую работу, не так ли? «Всё подряд», — язвительно повторила она чьи-то чужие слова.

Некрия почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — надежда быть полезной. Отвлечься от хаоса в своей собственной голове, от навязчивых, порочных воспоминаний. Уйти с головой в дело, раствориться в привычной, комфортной роли исполнителя, а не быть участницей опасной, ведущей в пропасть игры.

— Да, конечно! — её голос прозвучал чуть громче и звонче, чем нужно, выдав нетерпение и желание угодить. — М-мы можем… о, существует же множество изысканных вариантов! Редчайшая древняя рукопись, антикварное церемониальное оружие … А может, старинную карту неизведанных земель? Или…

— У меня уже есть идея, — мягко перебила её Лили. Сложила руки на коленях, сплела почти прозрачные пальцы в тугой замок. — Не нужно ломать голову. Мне необходимы кое-какие бумаги. Для формальности. Чтобы всё было… чисто.

Некрия, ещё окрылённая возможностью действовать, радостно кивнула. Мысли её уже бежали вперёд, рисуя образы дорогого пергамента, сложных печатей…

— Госпожа Берта — второй специалист по документам во всей Мервии! — с неподдельным, почти гордым энтузиазмом выпалила она. — Скажите, какие именно бумаги потребуются? Дарственная на владение?

Лили откинулась в кресле, и в этом небрежном, усталом движении была какая-то нечеловеческая, исчерпанная годами сила.

— Самый дорогой и самый дешёвый подарок одновременно, — оборвала её королева медленно и чётко. — Бумаги на развод.

Урок двадцать первый

В Мервии существовало правило, столь же незыблемое, как основание Одиннадцатой горы, и столь же беспощадное, как здешний мороз: союз, однажды заключённый, расторгнуть было нельзя. «На всю жизнь» — не романтическое пожелание, а проклятие. Смерть супруга не освобождала, а закрепляла этот статус — вдова или вдовец навечно оставались в плену титула, как в саркофаге из почёта и памяти. Повторный брак был немыслимым кощунством, развод — понятием из детских сказок о других мирах.