Он говорил это, но в его собственном теле, в этой выпрямленной спине и напряжённых плечах, не было и тени расслабленности истинного нарушителя.

— Нарушать? — она усмехнулась. — Интересная мысль. Особенно если вспомнить, кто именно был инициатором этого… «расписания».

Она видела, как по его лицу, скулам и напряжённому рту, пробежала быстрая тень. Он прекрасно понимал, о ком она.

— Первое, о чём она спросит — не о размахе балов и не о репутации наследника.. — Лили наклонилась чуть ближе, и её шёпот стал шипящим, смертоносным, полным предостережения. — Она вопросит о правилах. О порядке. О незыблемости устоев, которые сама же и заложила в фундамент этого дома.

Она видела, как его челюсть напряглась, скулы выступили резче. Лили сделала движение, чтобы отвернуться и уйти, завершив эту опасную игру. Но он был быстрее. В тот же миг он приблизился к ней сзади, и его лицо, его дыхание уткнулись в её волосы, в нежный изгиб между шеей и плечом.

С невероятным усилием, с болью, рвущей изнутри, она шагнула вперёд, вырываясь из этого мимолётного плена.

— Так что, давай оставим всё как было, — бросила ему последний взгляд через плечо, полный горького торжества и бездонной, копившейся годами усталости. — В конце концов, мы же не хотим, чтобы твоя матушка решила, будто её сын… поддался пагубному влиянию своей супруги?

Урок двадцатый

Берта склонилась к коряге, что валялась у самой канавы, и сунула руку в привычную, скрытую от посторонних глаз ложбинку. Пусто. Лишь сырая древесная труха прилипла к пальцам. Тяжёлый, почти неслышный вздох вырвался из её груди — не досада, а скорее усталое предвидение. Она выпрямилась, поправила кольцо на мизинце, подошла к агентству и уверенной рукой толкнула незапертую дверь.

Берта сбросила тёмный, непромокаемый плащ и неспешно обернулась к внутреннему помещению. Взгляд её мгновенно выхватил из полумрака сгорбленную фигуру на узком диване.

Ни тени удивления, ни искусственной жалости. Лишь в уголках её глаз, на миг тронутых накопившей усталостью, залегли лучики мелких морщин. Она проследовала к своему массивному письменному столу, молча достала из ящика тяжёлую, окованную медью бухгалтерскую книгу. Шорох раскрываемых страниц нарушил тишину опередил её голос — лишённый всякой эмоции.

— Стоит перепрятать ключи, — произнесла Берта, не отрывая глаз от колонок цифр. — Не считаешь?

В сознании Некрии вспыхнул ослепительный кадр. Поле люпинов, залитое лунным серебром, превращённое в море дрожащих теней. Его внезапное материализованное присутствие за спиной, резкие, почти грубые захваты его рук, вступавшие в разительный контраст с нежностью, с которой его губы коснулись её шеи. Хруст ломающихся стеблей — тихий, похожий на чей-то сдавленный вздох — и густой, пьянящий аромат, вырвавшийся на свободу. Белые лепестки, прилипшие к её коже, как звёзды, пригвождённые к ночному небу. И страх — острый, восхитительный, опьяняющий.

Некрия сжалась в комок ещё сильнее, словно пытаясь стать невидимой.

Берта поставила на стол массивную хрустальную чернильницу, выровняла гусиное перо. Затем, наконец, подняла на девушку глаза.

— Ну, и насколько всё плохо?

Новая вспышка. Его шёпот, горячий и сбивчивый, среди бесконечных рядов томов в потёртых кожаных переплётах. Дыхание на её ухе, пока его пальцы, уверенные и нетерпеливые, путешествовали под складками платья, обжигая кожу на бёдрах.

Некрия до боли закусила губу, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли воедино.

Третья вспышка. Кладовка с провизией, куда они ворвались, спотыкаясь и задыхаясь от смеха и неукротимой страсти. Тёмное, тесное пространство, пропитанное запахами ржаной муки, сушёных яблок и старого, сырого дерева. Он прижал её к грубой стене, а её руки, всё ещё цепко державшие злосчастный ящик с чёрными трюфелями, сами собой обвили его шею. Ящик грохнулся на пол, рассыпая всё его содержимое, но им уже не было до этого дела.

Голос, когда он наконец вырвался, зазвучал неестественно-легко:

— Не… не то чтобы совсем катастрофично…

Слова прозвучали глупо, фальшиво и по-детски наивно даже в её собственных ушах. Она попыталась вымучить улыбку, но получилась лишь жалкая, кривая гримаса, больше похожая на маску страдания.

Берта не моргнула. Она отложила перо в сторону, сложила на столе руки с тонкими, сильными пальцами.

— Нека, — произнесла она строгим тоном. — Это начинает приедаться. До тошноты.

И тут Берта увидела полное, бездонное опустошение. Глаза Некрии, казалось, стали огромнее, потемнели от немого ужаса и непрожитой усталости. В них было всё — смятение, всепоглощающий стыд, отчаянная, дикая привязанность и леденящий душу страх. Это был взгляд загнанного в тупик зверя, который наконец осознал, что загнал себя в эту ловушку собственными лапами. И она видела этот взгляд раньше. Единожды.

Берта ничего не сказала. Она лишь тихо, с едва слышным шипящим звуком выдохнула воздух через нос. Не вздох сочувствия, а короткий, резкий выдох — звук предельного, сухого недовольства и глубокого разочарования.

Её тонкие, всегда поджатые губы сжались в ещё более жёсткую, бескровную линию.

Она отвернулась, снова взяла в руки перо, будто возвращаясь к единственному понятному и предсказуемому миру цифр, долгов и товаров.

Некрия опустила глаза. Она была здесь, в условной безопасности. Но чувствовала себя более обнажённой, уязвимой и запятнанной, чем вчера в объятиях человека, который мог одним словом разрушить её жизнь.

— К слову, — произнесла Берта так, словно сообщала о задержке поставки канцелярского сургуча, — у входа дежурит твоя тень.

Некрия вздрогнула. Он здесь. Ждал её. После всего. Смесь радости и паники накатила на неё, однако она яростно, со всей силой воли подавила её в себе, как гадюку под каблуком.

— Я… я не могу с ним сейчас, — выдавила она почти умоляя. — Вчера… Я не хоте… Нет, я хотела, но… Бер!..

— Я не буду напоминать о твоих непосредственных обязанностях, — отрезала она. — Так что или работай и закругляйся с этими сантиментами или свободна.

— Я понимаю, — прошептала Некрия.

— Тогда разберись с этим, — кивнула Берта, возвращаясь к своим бумагам. —Аккуратно.

Некрия беззвучно поднялась и скользнула не к главной двери, откуда доносился смутный уличный гул, а вглубь помещения, к узкой, неприметной дверке, обитой прогнившими деревяшками. Та вела в крохотный, заваленный ящиками дворик для разгрузки, а оттуда — в спасительную паутину серых переулков.

Задний двор пах тиной, застоявшейся в дренажной канаве. Некрия жадно вдохнула этот грубый воздух, пытаясь очистить лёгкие от духоты агентства и терпкого, горьковатого привкуса собственного стыда. Она быстро прошла по узкому проходу, выложенному скользким булыжником, и вышла на соседнюю улочку — грязную, усеянную обрывками газет и гниющими овощными очистками.

И тут же столкнулась с кем-то.

Не с силой, а скорее с лёгким, неожиданным касанием плеч. Она отшатнулась, бормоча извинения, и подняла взгляд.

Перед ней стоял незнакомец. И он был… иным. Настолько иным, что на мгновение Некрия забыла и о Ноктифере, и о Берте, и о побеге, словно её вырвали из потока времени.

Во-первых, волосы. Длинные, ниспадающие идеально прямыми, тяжёлыми прядями почти до пояса, они были цвета спелой пшеницы, отливая на бледном утреннем свете нездешним, холодным золотом. Такой цвет был не просто редкостью — он был аномалией, почти вызовом в их мире, где господствовали оттенки меди, баклажана, иссиня-чёрного и пепла. Это выглядело неестественно, как вспышка настоящего солнца в подземном царстве.

Во-вторых, хвост. Длинный, мощный, мускулистый, покрытый такой же светлой, короткой, будто бархатной шерстью, он медленно, с почти кошачьей, врождённой грацией извивался за его спиной. Самое поразительное было не в нём самом, а в том, как незнакомец его держал — кончик висел в миллиметре от касания грязных, заляпанных камней мостовой, но не опускался до конца. Казалось, он обладал абсолютным, врождённым чувством равновесия и почти маниакальной чистоплотности даже посреди этого убожества.