— А ты, Ноктифер? Твои покои расположены ближе. И твои ночные вылазки, как я понимаю, стали куда более разнообразными.

Ноктифер побледнел так, что его кожа почти слилась с белизной крахмальной скатерти.

— Я читал. Весь вечер. Потом рано лёг спать.

Он был ужасным, беспомощным лжецом, — с холодной усмешкой подумала Лили.

Маэль слушал его несколько секунд, и на его лице появилось выражение не столько гнева, сколько глубокого, леденящего душу разочарования.

— Читал, — повторил он без единой интонации. — Как познавательно.

Он не стал допрашивать его дальше. Эта очевидная детская ложь была для него ответом хуже любого признания. Она кричала о слабости, о панике, о полной неспособности управлять даже собственной мимикой. Это было унизительно.

И тут Лили вновь вмешалась. Голос её зазвучал задумчиво, будто она лишь сейчас обдумывала возможные версии.

— Странно, кто бы это мог сделать… — она медленно провела подушечкой пальца по золочёному краю своей чашки. — Цветы уничтожены с таким… ожесточением. Как будто кто-то хотел не просто насладиться уединением, а именно осквернить это место. Выместить какую-то глухую злобу. Может, тот, кто чувствовал себя здесь… нежеланным? Обиженным?

Она не назвала имени. Не бросила взгляд в ту сторону, где мысленно витала разъярённая тень Илверы. И странным оставалось то, что после того инцидента Лили не услышала ни одного нового слуха. Видимо, Илвера решила держать рот на замке, дабы не явить миру всю глубину своего поражения.

Маэль задумался. Версия была приземлённой, бытовой… и оттого правдоподобной. Это вполне укладывалось в логику их мелкого, злобного мирка.

Он кивнул, всего один раз, коротко и резко.

— Я учту.

Инцидент с полем был временно отложен в долгий ящик расследования, но отнюдь не забыт. Его гнев никуда не делся, он лишь приобрёл более холодную и целенаправленную форму.

После того как Маэль покинул столовую, не заметив отсутствие Некрии, Лили поставила чашку с едва слышным, чистым звоном и подняла взгляд на сына.

Ноктифер всё ещё сидел за столом. Только теперь на его лице появилась довольная ухмылка. Ему понравилось. Понравилось быть виновным и при этом непойманным.

Лили же направилась к выходу. Её тихий голос настиг Маэля в самом конце коридора:

— Запланировать прогулку? На какую дату? Через год? Два? Или, быть может, в следующем столетии?

В её словах не было и капли прежней ледяной покорности. Звучала горькая, отточенная годами ирония, смешанная с открытым вызовом.

Маэль, уже собиравшийся свернуть в сторону переговорной, замер. Нехотя он повернулся. Его лицо в полумраке коридора было неразличимо, но сам силуэт, высокий и неумолимый, казался ещё более грозным, чем прежде. Он стоял, словно обдумывая неожиданный, рискованный ход в давно знакомой, изнурительной партии.

Он сделал шаг навстречу. Второй. Маэль в мгновение вернулся к порогу столовой, где Лили застыла в своём немом вызове.

— Нет.

Его взгляд скользнул по её лицу, по сжатым губам, по синеватой тени усталости под глазами, которую не могла скрыть ни одна пудра. И тогда, с движением, которое было одновременно властным и, странным, он протянул ей руку. Просто раскрыл ладонь, словно что-то предлагая.

— Сейчас, — сказал он. — Или у тебя есть иной... план на сегодня?

Триумф? Да, отчасти. Но вместе с ним приползли и страх, и смущение, и та самая, предательская, давно похороненная надежда, что обожгла её изнутри при виде конверта в потайном ящике.

Она медленно, будто сквозь густой сон, подняла свою руку. Её пальцы, холодные и тонкие коснулись его ладони. Он не сжал их сразу. Он позволил им лечь в его руку, ощутив её хрупкий вес, её лёгкую дрожь, которую она отчаянно пыталась скрыть.

— Отнюдь, — ответила она полушёпотом.

Он слегка сжал её пальцы и повернулся, ведя её за собой. Они пошли по коридору — не в сторону парадных залов или ухоженных садов, а вглубь дворца, по тёмным, редко используемым галереям, где их не могли узреть любопытные глаза. Ни сын, поражённый этой немой сценой. Ни слуги. Никто.

Шаги Маэля были тяжёлыми, но его рука, всё ещё державшая её пальцы, не была ни грубой, ни безразличной. Лили кожей ощущала ту редкую, почти неуловимую пульсацию — отголосок того же внутреннего смятения, что бушевало и в ней самой.

Заговорил он первым. О деле. Всегда о деле.

— Подготовка к балу идёт с перебоями. Пропавшие запасы… это симптом. Симптом расхлябанности управления.

Голос его звучал ровно, но Лили, изучившая каждую его интонацию за долгие годы, уловила в нём раздражение, направленное не на неё, а на тот беспорядок, что нарушал безупречное течение их существования.

— У суеты есть свойство затягивать в свою воронку даже самый строгий порядок, — отозвалась она, глядя куда-то в тень арочного свода.

Мысли её то и дело возвращались к конверту. К письму с одной единственной строчкой: «…я приеду».

— Ты сегодня особенно рассеяна, — заметил он, не глядя на неё.

Она вздрогнула, силой возвращая себя в настоящее.

— Прости. Я размышляла о… цветах. О том, как хрупкая красота в миг превращается в хаос. Достаточно одного неосторожного шага.

— Хаос — это отсутствие сильной воли. Или её безобразное извращение, — он замолчал на секунду. Они прошли под низкой аркой, где ему пришлось наклонить голову, и тёмные волосы его на миг коснулись её щеки. — Кто бы он ни был, он проявил волю. Глупую, разрушительную, но волю.

Он произнёс это с каким-то странным, почти уважительным оттенком. Как будто в этом акте бессмысленного вандализма он видел нечто большее, чем просто шалость или месть. Видел немой вызов. И, возможно, это волновало и тревожило его больше, чем он готов был признаться даже самому себе.

— Ты полагаешь, это была не просто слепая вспышка гнева?

— Всё, что совершается под моими окнами — осознанно по определению, — отрезал он.

Они вышли в небольшой, замкнутый со всех сторон дворик — место, куда редко заглядывали даже слуги. Посреди него чахло, борясь за жизнь, бледное дерево с серебристыми листьями. Маэль остановился и наконец отпустил её руку. Он повернулся к ней, и в тусклом свете лицо его казалось высеченным из того же тёмного, неподатливого камня, что и стены дворца. Но глаза… его глаза были живыми. И в их глубине читалось нечто, выходящее за рамки привычного холодного анализа.

— Зачем ты согласилась выйти? — спросил он, глядя ей в глаза. — Не для того же, чтобы предаваться философии о цветах и природе воли.

Лили встретила его взгляд на секунду. Внутри тут же всё сжалось. Он был слишком проницателен. Слишком опасен в своей наблюдательности.

Она выбрала полуправду, приправленную выстраданной обидой.

— Ты сам предложил. Впервые за… я даже не помню, за сколько. Разве можно отказывать Владыке? Да ещё в такой… уникальной возможности созерцать задворки собственного дома.

Она произнесла это с лёгкой, язвительной усмешкой, но в её глазах, возможно против её воли, мелькнула искра жгучего любопытства. К нему. К этому странному, неожиданному порыву.

— Задворки часто хранят больше истин, чем парадные залы, — произнёс он тихо, почти задумчиво. — Здесь можно увидеть то, что обычно прячут за фасадом.

Он сделал шаг ближе, и на этот раз не взял её руку. Он просто стоял, вглядываясь в неё. В узком пространстве между ними вибрировала странная, неловкая близость.

Лили инстинктивно потянулась к рёбрам. Нельзя. Это запретная черта. Нарушение всех договорённостей.

Она сделала едва заметный, но безошибочно понятный шаг назад.

— Сегодня, Маэль, — произнесла она, растягивая слова, — не пятница.

Лили видела, как что-то дрогнуло в самой глубине его глаз. Но он не отступил. Напротив, он сделал ещё один, совсем маленький шаг вперёд, вновь сократив дистанцию, которую она попыталась создать.

— Лестно, что ты столь скрупулёзно чтишь правила, — голос его стал ниже, обрёл новую, хрипловатую нотку, — но иногда даже самые незыблемые из них стоит… пересматривать.