Илвера затряслась от ярости. Унижение жгло её изнутри.

— Я!.. Я!..

— Разумеется, расскажите, — произнесла Лили обволакивающе-спокойно, почти ободряюще. — Более того, я настаиваю. Расскажите всем.

Илвера замерла. Её ярость сменилась полным недоумением. Она ожидала угроз, попыток замять скандал, но не… поощрения.

— Я… не понимаю, — пробормотала она.

— Что здесь понимать? — Лили ленивым жестом провела рукой по холодному стеклу, будто очерчивая рамку для той непристойной картины, что разворачивалась вдали. — Наследник — тот, кто опускается до своей же служанки, демонстрируя полное пренебрежение к условностям и… изысканному вкусу.

Она видела, как загораются глаза Илверы.

— Это же именно то, чего хочет двор, не так ли? — продолжала Лили, снисходительным тоном учителя, объясняющего очевидное. — Сочные подробности. Пикантный скандал. Это не позор, дорогая. Это — триумф.

Она до конца повернулась к Илвере. Её взгляд стал пронзительным, лишённым всякой маскировки.

— Так что идите. И говорите. Говорите громко, красочно, со всеми деталями, которые вам удалось разглядеть. Или, быть может, вы что-то не рассмотрели?

Последняя фраза прозвучала особенно тихо, но с такой убеждённостью, что Илвера невольно сглотнула. Она смотрела на королеву — на эту холодную, прекрасную женщину, которая только что дала ей разрешение на уничтожение репутации собственного сына, — и в её душе шевельнулось нечто, более сложное, чем злорадство. Почтительный ужас.

Лили снова отвернулась к окну. Сцены на поле уже не было. Фигуры скрылись. Но посеянное зерно дало первые, ядовитые ростки.

— А теперь, если вы всё поняли, вы можете идти, — произнесла она безразлично, словно отпуская служанку. — И не забудьте закрыть дверь. В кабинете сквозняк.

Илвера, ещё минуту назад пылавшая жаждой мести, теперь чувствовала себя не соратницей, а орудием. Мелким, полезным орудием в чьей-то большой, непонятной игре. Она молча, почти по-рабски, поклонилась и вышла, стараясь не шуметь.

Лили проводила взглядом удаляющуюся Илверу, пока та не скрылась в полумраке коридора. В кабинете снова воцарилась тишина. Отстранённость, с которой она наблюдала за скандалом, начала таять, уступая место знакомой, гнетущей пустоте. Она вновь оказалась одна в этом холодном святилище власти её мужа, среди чужих секретов и собственного бессилия.

Её взгляд, блуждая по кабинету в поисках хоть какого-то отвлечения, зацепился за один из нижних ящиков массивного дубового бюро. Тот самый, где она уже тщетно рылась. Один из тонких деревянных ящичков для мелких бумаг был задвинут не до конца. На пару сантиметров он выступал из ровной линии фасада, создавая едва заметный, но раздражающий глаз диссонанс в безупречном порядке кабинета Маэля.

А он никогда не допускал такого. Беспорядок, даже столь незначительный, был для него личным оскорблением. Значит, это сделал кто-то другой. Слуга? Вряд ли, их тренировали до автоматизма.

Лили, движимая внезапным любопытством, смешанным с щемящей надеждой, подошла к столу. Она обвела пальцем выступающий край ящика, ощутив лёгкий слой пыли. Затем, беззвучно, потянула его на себя.

Ящик был почти пуст. В нём лежало несколько запечатанных сургучом пакетов с оттиском канцелярии, — все адресованные «Владыке Мервии», пара заточенных перьев и… одинокий конверт. Он лежал небрежно, в стороне, будто его случайно обронили или поспешно сунули назад, не глядя.

Конверт был простым, из грубоватой бумаги, без сургучной печати. Но на лицевой стороне, выведенным неровным, явно изменённым почерком, стояло одно слово:Лилиан.

Урок девятнадцатый

С каждым новым балом дворец должен был превзойти себя. Таково было негласное, но железное правило, высеченное волею Маэля. Если первый бал стал лишь пробой сил, то второй обязан был явить миру несокрушимую мощь и безупречный вкус его владыки. А потому подготовка началась немедленно, с размахом, вновь перевернув сонное, размеренное бытие обитателей этой позолоченной тюрьмы.

Повсюду метались слуги, подобно тине в болоте. Паркетные доски, которыми застили камень, чтобы уберечь его от царапин, стонали под тяжёлыми колёсами тележек, гружённых бочками с выдержанным вином из дальних виноградников и диковинными плодами, завёрнутыми в мерцающую консервирующую паутину. Воздух густел, превращаясь в видимую взвесь из ароматов: пряной пыли перца и шафрана; едкой свежей краски; приторной сладости засахаренных лепестков и еле уловимого, но въедливого запаха пота.

В этом всеобщем хаотичном танце многое потерялось. Не только несколько ящиков с чёрными трюфелями и бочонок нектара. Рассеялось и внимание. Именно этим объяснялось, почему расследование другого, куда более личного инцидента, безнадёжно буксовало.

На поле белоснежных люпинов зияла откровенная, вызывающая проплешина. Целый участок драгоценных цветов был примят, вырван с корнем и растоптан в бессильной ярости. Это не походило на работу садовника или нелепую случайность. Это смахивало на место ожесточённой схватки. Или же на ложе буйной, неконтролируемой оргии, где страсть обернулась разрушением.

Маэль провёл там всё утро. Лицо его было непроницаемой маской, однако по резкой линии напряжённых скул и едва заметному подрагиванию пальцев, сжатых в замок за спиной, можно было понять: настроение его было чернее самой бездонной пещеры Мервии.

Он допрашивал садовников, бледных и дрожащих, клявшихся, что накануне всё было в безупречном порядке. Он изучал землю, но следы на влажной почве были намертво смазаны и перекрыты множеством отпечатков — и его собственных тяжёлых сапог, и легкомысленных башмаков тех, кто сбежался на его гневный зов.

Эта немыслимая дерзость, совершённая прямо под его носом… Он опоздал на завтрак именно из-за этого, будучи поглощён тщетными поисками хоть какой-то зацепки, хоть слабого намёка на ответ.

Когда он наконец вошёл в почти опустевшую столовую, атмосфера резко переломилась. Лили, уже поднявшаяся из-за стола, замерла на месте, её тонкие пальцы впились в резную спинку стула. Лицо её оставалось, как всегда, бледным и отстранённым, но в глубине зрачков мелькнуло что-то острое — не страх, а скорее звериная готовность к прыжку. Ноктифер, пытавшийся было бесшумно исчезнуть, опустил глаза в недопитый кофе.

Лишь Маэль был в движении. Он не сел. Медленным, неумолимым шествием он приблизился к главе стола, облокотился о тёмное дерево костяшками пальцев и повёл тяжёлым, испепеляющим взглядом по присутствующим.

— Поле люпинов, — произнёс он через силу — Полагаю, вы уже в курсе.

Ноктифер сильнее сжал кулаки под столом.

— А потому, — продолжил Маэль, и тон его стал ещё холоднее, пронзительнее, — я вынужден обратиться к вам. Возможно, кто-то из вас что-то видел. Или слышал. Или… догадывается.

Взгляд его скользнул по лицу Лили, замер на мгновение и вернулся к сыну.

Лили первой нарушила гнетущее молчание. Она не вздрогнула, не засуетилась. Она опустила руки со спинки стула и сложила их перед собой.

— Люпины? — её голос прозвучал отстранённо. — Не всё ли равно? Ты ведь планировал их сжечь.

Она подняла глаза на мужа, и взгляд её был кристально чист, прозрачен, лишён малейшей вины.

— Не имею ни малейшего представления. Мои покои выходят в другую сторону. А в последнее время я редко покидаю их без особой надобности.

Маэль изучающе смотрел на неё. Его пронзительный взгляд на миг смягчился. Он знал, что она лжёт. Или, по крайней мере, утаивает. Но в этой лжи была своя, изощрённая эстетика.

— Да, — произнёс он уже чуть мягче. — Ты действительно редко появляешься в последнее время. Может, стоило бы… прогуляться. Свежий воздух, как ни странно, иногда прочищает сознание.

Лили почувствовала, как что-то провалилось под рёбра. Но лицо её не дрогнуло, оставаясь прекрасной и бесстрастной маской.

— Возможно, ты прав, — ответила она, опуская длинные ресницы.

Она была сыта по горло — и своим тайным знанием, и его реакцией, и той крошечной трещиной в его абсолютном самообладании, образовавшейся из-за клочка растоптанных цветов.