Она не хотела, чтобы он останавливался.
— Ты… боишься, — повторил он, но теперь в его голосе не было отчаяния. Было понимание. И новая, опасная нежность. — Потому что, признавшись, ты уже не сможешь отречься. От себя. От этого. От меня.
Его рука, лежавшая на её боку, медленно, с невероятным усилием воли, оторвалась. Он отстранился всего на дюйм, давая ей пространство, воздух, последний шанс бежать. Но его глаза не отпускали её.
— Я даю тебе выбор, Некрия. Последний. Молчание — это тоже ответ.
Он ждал. Вся его поза была криком этой ожидающей, застывшей надежды. А она… она смотрела на него. На этого юношу, который ломался под тяжестью короны. Который в своей слабости предлагал ей силу.
И тогда, сквозь огонь стыда и ледяной ужас, из её груди вырвался звук. Тихий, хриплый, почти неслышный над шёпотом люпинов. Не слово. Пока ещё не слово.
Стон.
Стон, в котором было и признание, и мольба. Он прозвучал громче любого крика.
И этого было достаточно. В его глазах что-то вспыхнуло и погасло, уступив место тёмной, бездонной решимости.
— Я понял, — прошептал он.
Ноктифер принял её стон как высшую форму согласия. И когда его губы наконец нашли её губы, это был уже не вопрос, а утверждение. Не исследование, а завоевание. Медленное, глубокое, безжалостно нежное, сметающее последние остатки её сопротивления. Его руки снова обрели силу, но теперь это была сила, направленная не на удержание, а на обладание.
Его руки, уже не дрожа, скользнули под её спину, прижимая её к себе, стирая последние следы холодной земли. Каждый изгиб её тела повторялся в напряжении его мускулов, каждое её прерывистое дыхание находило отклик в его груди. Он целовал её, как утопающий целует воздух, — отчаянно, глубоко, с благодарностью за каждый глоток.
Когда он наконец оторвался, чтобы перевести дыхание, его губы тут же нашли её шею, ключицу, оголённую грудь, оставляя на влажной коже едва заметные следы. Его пальцы довершили начатое — платье пало на землю, и прохладный воздух поля коснулся обнажённой кожи, заставив Некрию содрогнуться. Но тут же его ладони, тёплые и твёрдые, закрыли её.
— Видишь? — прошептал он у её уха. — Это не так страшно.
Он отстранился на мгновение, чтобы сбросить рубашку. Некрия, опьянённая близостью, осмелилась коснуться его. Её пальцы дрожащей ладонью легли на его обнажённую грудь, почувствовали бешеный стук сердца под тонкой, горячей кожей. Он замер, глядя на неё широко раскрытыми глазами. Она коснулась его. По своей воле.
Он снова накрыл её собой. Свободной рукой Ноктифер дёрнул ткань собственных брюк.
— Скажи мне.
Некрия обвила его шею руками и потянула к себе, отвечая ему новым, более смелым поцелуем. Ответ был в её руках, в её теле, выгнувшемся навстречу, в тихом, сдавленном стоне, который прозвучал, когда он, наконец, вошёл в неё.
Её боль была острой, но быстротечной, растворившись в волне нахлынувшего чувства, такого полного, такого всепоглощающего, что всё вокруг погрузилось в темноту. Его движения были неуверенными, порывистыми, но в них не было ни капли фальши. Ему приходилось учиться на ходу, следуя за её едва уловимыми вздрагиваниями, за тихими звуками, вырывавшимися из её горла.
Ноктифер замер, затаив дыхание, лицо его исказила гримаса наслаждения и мучения от необходимости сдерживаться.
— Боги… — вырвалось у него хриплым шёпотом. — Некрия…
И тогда он начал двигаться. Неспешно, однако уже увереннее, находя свой ритм в гармонии с её дыханием.
Мир сузился до шёпота примятых люпинов, до запаха их смешавшихся тел, до взгляда его тёмных глаз, не отрывавшихся от её лица. И в этом взгляде было изумление. Благодарность. И что-то ещё, что заставило её сердце сжаться от предчувствия беды, смешанного с невероятной нежностью.
Несмотря на близость люпинов к дворцу, в кабинете Маэля пахло влажным камнем. Лили стояла возле огромного шкафа, а её пальцы, тонкие и нервные, рылись в ящиках секретера.
Счета. Донесения. Карты военных кампаний. Отчёты шпионов. Всё на его имя. Всё в его власти. Ни одного конверта с её именем.
Горькая, знакомая пустота разверзлась внутри. Она швырнула пачку бумаг обратно в ящик. Звук громко отдался в тишине. Она облокотилась о холодную столешницу, закрыв глаза, пытаясь заглушить жгучую обиду.
Именно тогда в дверь постучали. Чётко, почтительно, но настойчиво.
Лили вздрогнула. Она отпрянула от стола. Плавным, беззвучным движением скользнула к огромному витражному окну. Лили обернулась к двери, приняв позу созерцательной отстранённости, будто всю эту вечность любовалась видом.
— Войдите, — произнесла она ровно и холодно.
Дверь открылась. На пороге стоял не Маэль, к чему она невольно приготовилась, а слуга, а за его спиной маячила знакомая, вызывающая отвращение фигура. Илвера.
Девушка выглядела раздражённой. Её пятнистая кожа, обычно отливающая жемчугом при искусственном свете, сейчас казалась тусклой и натянутой. В её жёлтых зрачках плескалось недовольство, плохо скрываемое под тонким слоем светского почтения.
— Ваше Величество, — слуга почтительно склонил голову. — Госпожа Илвера просит аудиенции. Она… осведомляется о наследнике. Была назначена встреча.
Илвера сделала резкий шаг вперёд.
— С глубоким почтением, Ваше Величество, но встреча… После… определённых событий прошлого вечера. Было бы крайне невежливо…
— Крайне невежливо, — перебила её Лили ледяным тоном, от которого слуга невольно попятился, — это напоминать королеве о манерах и долге в её же кабинете. Наследник найдёт время для вас, когда сочтёт нужным. Если сочтёт нужным.
В её голосе прозвучала такая отточенная, безличная жестокость, что Илвера на мгновение опустила глаза. Гнев и унижение боролись на её выразительном лице.
Илвера застыла на пороге. Пренебрежение наследника было личным оскорблением, и она не собиралась так просто с ним расстаться.
— Ноктифер, должно быть, очень… занят, — прошипела она.
— Действительно, — согласилась она с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Но ждать в покоях — занятие для служанок. Вы — гостья нашего дома. Почему бы не подождать здесь? Кабинет моего супруга… обладает определённым видом.
Она сделал изящный жест рукой, приглашая Илверу приблизиться к огромному витражному окну. Та, польщённая, несмотря на раздражение, позволила себе заинтересоваться. Она переступила порог кабинета. Её взгляд с любопытством скользнул по мрачным полкам с книгами, по тяжёлому столу, прежде чем устремиться к свету. Она подошла к окну, встав рядом с Лили.
— Виды и правда впечатляют, — произнесла Илвера без особого энтузиазма, глядя на бескрайнее море белых люпинов. — Хотя и несколько… однообразны.
— Однообразие, — парировала Лили тихим, задумчивым голосом, — часто бывает обманчиво. Иногда стоит лишь присмотреться повнимательнее.
Она сама не сводила глаз с поля. Её зрачки, приспособленные видеть в полумраке, уже выхватили знакомые силуэты. Двое. В центре поля, там, где люпины росли особенно густо. Фигуры были далеко, но движения их были слишком… синхронны. Слишком близки.
Илвера, следуя её взгляду, прищурилась. Сначала она видела лишь колышущиеся от ветра цветы. Потом… два размытых пятна. Два силуэта, сливающиеся в один. Светлое платье, что валялось поодаль. Тёмная фигура, склонившаяся над тонкими девичьими ногами. Отчётливый, не подлежащий сомнению ритм.
Кровь отхлынула от лица Илверы, изменив оттенок её кожи на мертвенно-бледный. Её губы приоткрылись в немом крике. Она впилась ногтями в подоконник.
— Это… это… — она не могла выговорить слова.
Лили же не отрывала взгляда. На её лице, обычно столь непроницаемом, расцвела улыбка. Улыбка, полная горького торжества и чего-то, отдалённо напоминающего материнскую гордость.
— Чему вы удивляетесь, дорогая? — прозвучал её голос, тихий и ядовито-мелодичный. Она наконец посмотрела на окаменевшую Илверу. — Вы же не надеялась быть у него единственной?
