Он предлагал. Предлагал ей сделать выбор. Остаться наставником, отправить его к Илвере и наблюдать, как он будет притворяться, испытывая отвращение. Или… или сделать что-то иное. Нарушить правила. Стать не просто свидетельницей, но участницей его маленького, отчаянного бунта.

Он хотел, чтобы она заговорила. Хотел, чтобы она захотела. Не из долга, не из жалости, а из чего-то настоящего, что тлело между ними с того самого первого дня.

Поле белых люпинов молчало. А он стоял, держа в руках букет — и соблазн, и предлог, и единственную нить, которая могла вывести её из лабиринта условностей. В его позе не было напряжения — лишь лёгкая, почти небрежная готовность развернуться и уйти. Уйти к Илвере.

Представить его с той девушкой… мысль вызвала в душе Некрии волну такого горячего, животного протеста, что она едва сдержала вздох.

— В-ваш д-долг… — начала она, и голос её предательски дрогнул. Она сглотнула, пытаясь вернуть себе твёрдость, ту самую, с которой она когда-то входила в эти стены. — Ваш долг — быть наследником. Но не марионеткой.

Он приподнял бровь, будто увидел то, что надеялся увидеть.

— А разве это не одно и то же? — спросил он мягко. — Наследник и есть самая главная марионетка. Его нити тянут отец, мать, придворные…вы.

Последнее слово он произнёс с лёгким ударением. Он не отпускал букет. Он держал его, как заложника, как часть этой странной, немой торговли, что шла между ними.

— Я н-не… тяну ваши нити, — выдохнула она, и это была правда.

— Нет? — он сделал ещё один маленький, провоцирующий шаг в сторону тропинки. — Тогда скажите мне, Некрия. Скажите прямо. Что я должен сделать сейчас? Исполнить приказ отца и пойти к той, что ждёт в покоях, мечтая о продолжении вчерашнего фарса? Или…

Он замолчал. Ветерок снова пробежал по полю, и белые соцветия зашептали тысячами голосов.

— Или остаться здесь? — закончил он вопрос шёпотом. — С вами. И с ними. — Он кивнул на букет в своих руках. — И пусть слухи ползут какие угодно. Разве это не то самое «грязное» впечатление, которого от меня ждут?

Ноктифер загнал её в угол. Логически безупречный, чудовищный угол. Но в его глазах она видела не только расчёт. Видела ту же уязвимость, что и прошлой ночью. Видела вопрос. Он спрашивал разрешения. Разрешения быть… слабым.

— Л-люп-пины не для прелюдии. Они для… обещания. А что касается урока… — её губы тронула едва заметная, дерзкая улыбка, впервые за всё время, проведённое во дворце, — то, п-пожалуй, самый важный урок для наследника — это умение отличать игру от реальности. И выбирать то, чего он хочет по-настоящему. А не т-то, чего от него ждут.

Твёрдость в голосе и её попытка отступить стали той последней каплей. Когда она сделала шаг назад, его рука метнулась вперёд, железной хваткой обхватив её запястье. Белый букет взметнулся в воздух и рассыпался дождём лепестков, когда Ноктифер, не сдерживая силы, потянул её к себе. Мир опрокинулся в вихре белых вспышек и хмурого неба. Спину её мягко, но неумолимо приняла упругая, прохладная перина из стеблей и цветов. Воздух вырвался из её лёгких с тихим, беспомощным стоном.

Ноктифер был над ней. Его тень поглотила свет, лицо, искажённое внутренней борьбой. В его глазах бушевал шторм — голод, долго томившийся в оковах, ярость от собственного бессилия и мучительная, жгучая нерешительность. Цепь самообладания лопнула, но освободившаяся сила не знала, куда ринуться.

Некрия лежала под ним не в силах пошевелиться. Её разум кричал о нарушении всех границ, о долге, о катастрофе. Но тело… тело предательски отзывалось на тяжесть его тела, на жар, исходивший от него. Она не сопротивлялась, но и не отвечала. Была пассивной, затаившейся, как перепуганный зверёк в свете факела.

Его пальцы, всё ещё сжимавшие её запястье, ослабили хватку, но не отпустили. Другая рука медленно, почти робко, коснулась её щеки. Шероховатой подушечкой большого пальца провёл по линии челюсти к подбородку. Прикосновение было неуверенным, вопрошающим.

— Такая холодная, — прошептал он. — И такая… настоящая.

Его рука скользнула ниже, к её шее. Пальцы легли на бьющуюся жилку у основания горла. Он замер, ощущая эту вибрацию жизни, такую хрупкую под его ладонью.

— Попроси, — его шёпот стал ещё тише, ещё более настойчивым. Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её кожи у виска. — Скажи мне остановиться… или позволь идти дальше. Но скажи. Дай мне слово. Любое слово.

Его рука медленно поползла по её плечу, скользнула по рукаву, ощупывая тонкую ткань и дрожь, пробегавшую под ней. Он не спешил. Каждое движение было мукой для него самого — мукой ожидания, мукой незнания. Его пальцы добрались до её талии, легли на неё. Даже через одежду Некрия почувствовала, как они дрожат.

— Я не могу… я не в силах оторваться, — признался он с горькой прямотой, его лоб упал ей на плечо. Он был слаб перед этим влечением, и в этой слабости была страшная сила. — Но я не трону тебя дальше без твоего позволения. Без твоего… желания.

Его губы коснулись её плеча сквозь ткань — несмелое, почти невинное прикосновение, полное такой тоски, что у неё сжалось сердце. Он целовал её платье, её ключицу, её шею — не страстно, а с отчаянной нежностью, словно пытался понять по вкусу её кожи, кто она и что ему с ней делать.

— Скажи «да», Некрия, — его голос прозвучал приглушённо, губами у её уха. — Или скажи «нет». Но разорви эту тишину. Она… сводит меня с ума.

Он хотел её так, что это было физической болью, но какая-то последняя, уцелевшая часть его души цеплялась за идею о её согласии как о единственном спасении. Как о доказательстве, что не всё в этом мире — сделка, притворство и насилие. Что можно чего-то захотеть вместе.

А она молчала. Задыхаясь в океане новых ощущений, в противоречии между запретом и тем тёмным, сладким ответным трепетом, что начинал отзываться в самых потаённых глубинах её существа на каждое его робкое прикосновение.

Некрия чувствовала, как её собственная воля тает под этой осадой.

Он оторвался от её шеи, чтобы снова взглянуть ей в лицо. Ноктифер искал в её взгляде ответ, какого-либо знака. Он видел смятение, страх, но — о, боги — он видел и то, что не было отвращением. Не было сопротивлением. Была та же потерянность, что и у него.

— Ты молчишь, — прошептал он. Его голос был смесью отчаяния и упрямства. — Значит, я ещё не зашёл слишком далеко. Или… ты боишься?

Его рука, лежавшая на её талии, медленно сдвинулась вверх, скользнула по её боку, едва касаясь изгиба под грудью. Некрия непроизвольно вздрогнула. Это был не отпор. Это была реакция. Чистая, неконтролируемая.

Ободрённый, Ноктифер снова склонился к её уху. Его губы почти коснулись мочки, и его шёпот стал горячим, влажным, проникающим прямо в мозг.

— Я хочу слышать твой голос. Хочу, чтобы ты позвала меня. Чтобы ты призналась, что хочешь этого не меньше моего. Что этот голод… он в тебе тоже.

Его пальцы начали стягивать платье с её плеч. Движения были неумелыми, дрожащими, но неотвратимыми.

— Скажи «продолжай», — настаивал он, целуя теперь уголок её губ, её закрытые веки. Его дыхание спуталось с её. — Скажи, что я не один в этом безумии.

Он не лгал. Он не мог пойти дальше без её слова. Это было его последним рубежом, его единственной надеждой на то, что происходящее между ними — не ещё одна грязная игра, навязанная извне, а нечто настоящее, родившееся в этом море люпинов. Но его тело, прижатое к её, его дрожь и жар говорили о том, что терпение его на исходе. Что если она и дальше будет молчать, эта мука разорвёт его на части.

Его взгляд, полный мольбы и вызова, впивался в неё, ожидая. Ждущий, чтобы она либо спасла его, оттолкнув, либо погубила окончательно, уступив. И в этой паузе, в этой томительной, невыносимой тишине, разрываемой лишь прерывистым дыханием и шелестом цветов, Некрия наконец поняла простую и страшную истину: её молчание было уже ответом. Молчаливым согласием. Только ему этого было недостаточно. Ему нужна была её капитуляция, произнесённая вслух. Её соучастие. Он не догадывался, что каждое его прикосновение, каждый шёпот выжгли в ней пустоту, куда теперь хлынуло осознание.