— Говоря о репутации, — его голос прозвучал тише, почти интимно, пока его пальцы медленно снимали остатки платья. — Моя мать соблаговолила ответить на приглашение. Она будет здесь к следующей пятнице.

Его прикосновение и эти слова создавали жуткий, сюрреалистический диссонанс. Лили застыла, не в силах пошевелиться, её разум разрывался между шоком от этой редкой ласки и леденящим ужасом от услышанного.

— Она всегда с таким... энтузиазмом... посещает наши светские мероприятия, — его пальцы замерли на её шее, чуть ниже линии волос. — Особенно когда есть возможность понаблюдать за мной.

— Она до сих пор уверена, что её первоначальная оценка была верна.

Осталась лишь тонкая ночная рубашка из струящегося батиста в которой так любила засыпать Лили. И тут его методичность дала сбой. Он не нашёл её. Ни в шкафах, ни среди подушек. Минуту он стоял в нерешительности, его идеально контролируемое лицо выдавало лёгкое раздражение, смешанное с чем-то ещё, что Лили, в её опьянённом состоянии, не могла распознать.

Затем, приняв молчаливое решение, он отвернулся от неё. Его пальцы привычными движениями расстегнули пряжку камзола, сбросили его на спинку кресла, затем последовала рубашка из тончайшего тёмного льна.

Ткань сохранила тепло его тела и тот самый сокровенный запах. Не говоря ни слова, он с той же странной бережностью накинул её на плечи супруги. Рубашка была ей велика, поэтому её хрупкая фигура буквально утопала в ней: рукава свисали далеко ниже кончиков пальцев.

Лили сидела, не в силах пошевелиться. Её кожа… его рубашка всё ещё хранила призрачное тепло, таявшее с каждой секундой. Маэль же уже отошёл к двери.

— Спи, Лили, — произнёс он последний приказ на сегодня. — Бал ещё не окончен, поэтому моё присутствие там необходимо.

Он повернулся и вышел, оставив её сидеть с горящей кожей и ледяным ужасом в душе. Этот миг странной, почти нежной ласки был хуже любой жестокости. Маэль показал ей, что способен на большее, но сознательно выбирает не дарить супруге этого.

Урок семнадцатый

Мир Тёмных походил на пирамиду. У основания толпились гримы — те, в чьих жилах звериная кровь бушевала беспорядочно и уродливо, рождая не могучего зверя, а его жалкие обломки. Они были слугами, солдатами, расходным материалом. Лишь единицам удавалось силой или хитростью вырваться из своей касты.

Выше стояли полукровки — плод редких, часто скандальных союзов. В их жилах текла причудливая смесь кровей, дарующая порой неожиданную мощь, но всегда оставляющая на них несмываемое клеймо «нечистых». Они балансировали между мирами, вечными изгоями в глазах одних и предателями — в глазах других.

А на самой вершине, в холодном сиянии неприступной власти, пребывали истинные — чистокровная аристократия. Их звериная сущность — утончённая и могучая. Их кровь — древняя и неразбавленная. Истинные правили, и их власть была столь же неоспоримой, как сама жизнь.

И всё же, даже среди Тёмных существовало одно «но», одно немыслимое проклятие. Существа, чьё существование отрицалось настолько, что их имя редко звучало даже в самых гневных шёпотах. Тениры.

Они не были просто ещё одной кастой. Они являлись чудовищным сбоем самой природы Тёмных.

Тениры не обладали ни силой, ни изощрённой магией. Их единственным «даром» был вечный, ненасытный, животный голод, направленный на саму сущность жизни других. Они пожирали её, высасывая не эмоции, а годы, десятилетия, целые судьбы, оставляя после себя лишь дряхлые, иссушённые оболочки. Они не ведали ни сострадания, ни разума, ни цели — лишь всепоглощающий инстинкт хищника, для которого все прочие Тёмные были лишь лёгкой добычей.

Много веков назад, когда исходящая от них угроза стала слишком явной, Истинные собрали свои легионы и устроили Великую Охоту. Не для истребления — ибо страшились, что насильственная смерть тенира способна высвободить непредсказуемую энергию, — а для вечного заточения. Их сбросили в Бездну, исполинскую подземную тюрьму, запечатанную древнейшими заклятьями, и предали отребья полному забвению. Так само слово «тенир» превратилось в ругательство, в синоним самого низкого и отвратительного паразита.

И именно тениром, этим позорным, немыслимым существом из позабытой легенды, мать Маэля, старая госпожа Морэн, считала Лили.

Для Морэн, чистокровной тёмной, Лили была не просто недостойной невесткой. Она была чудовищем, надевшим изящную маску, вползшим в её род и медленно высасывающим жизнь из её сына. Её человеческая внешность была для Морэн не признаком аристократизма, а доказательством её истинной, уродливой сути — отсутствия какой-либо благородной звериной крови, заменённой сущностью прожорливого паразита.

И теперь эта женщина ехала сюда.

Утренний свет, бледный и безразличный, лениво касался полированной поверхности длинного стола, за которым царило напряжённое молчание, нарушаемое лишь сдержанным звоном серебряных приборов. Завтрак был изысканным, но гнетущая атмосфера делала его безвкусным. Никому, кроме Маэля, еда не лезла в горло.

Он отпил глоток крепкого кофе и поставил чашку с тихим, но отчётливым стуком. Звук заставил всех, кроме Лили, вздрогнуть.

— Итак, — начал он, — первый бал можно считать состоявшимся. С точки зрения достижения поставленных целей — результат неоднозначный, но имеющий определённый потенциал.

Лили, сидевшая напротив, не отрывала взгляда от своей тарелки с фруктами. Её лицо было чересчур бледным, а глубокие тени под глазами красноречиво свидетельствовали о бессонной ночи. Казалось, она не слышала его слов, полностью погрузившись в пучину своих мрачных размышлений.

Ноктифер, напротив, всеми силами старался казаться меньше. Он сидел, сгорбившись, его пальцы нервно теребили складки тяжёлой скатерти. Голова раскалывалась, и каждое слово отца отдавалось в висках новой пульсирующей болью.

Некрия, скромно расположившаяся чуть поодаль, наблюдала за всеми троими, чувствуя себя чужой на этом пиру и одновременно затянутой в самый эпицентр надвигающейся бури.

— Планировалось, — продолжил Маэль, обращаясь в пространство между сыном и женой, — что среди гостей поползут слухи о зарождающемся развратнике, наследнике с порочными наклонностями. Вместо этого, — он сделал короткую паузу, — двор с упоением обсуждает его… неспособность вместить более трёх бокалов крепкого вина.

Ноктифер сглотнул, не в силах оторвать взгляд от тарелки.

— Слух, конечно, менее элегантный, но не бесполезный, — анализировал Маэль. — Пьяница — это тоже определённый тип распущенности. Более примитивный, грубый, но он бросает густую тень на репутацию. Это дискредитирует. А значит, работает на нашу основную задачу.

Последнюю фразу он произнёс с лёгкой, почти незаметной усмешкой.

— В следующий раз, — Маэль устремил на сына прямой, не моргающий взгляд, лишённый упрёка, но полный давящего ожидания, — тебе следует быть осмотрительнее.

— Я понимаю, отец, — тихо пробормотал Ноктифер.

— Разумеется, понимаешь, — Маэль отломил кусок хлеба. Его внимание плавно переключилось на Лили. — А твой уход был столь же эффектен, сколь и преждевременен. Хотя, должен признать, молва о том, что королеву пришлось унести с бала, добавляет пикантности общей картине семейного упадка. Не самый изящный ход, но… работающий.

Лили медленно подняла на него глаза. В её потухшем взгляде не было ни злости, ни смирения — лишь пустота и всепоглощающая усталость.

— Я рада, что моё недомогание принесло хоть какую-то пользу твоей стратегии, — произнесла она глухо и вновь опустила взгляд.

Маэль изучающе посмотрел на неё, но развивать тему не стал. Вместо этого он снова повернулся к Ноктиферу.

—Твоя наставница, — он коротко кивнул в сторону Некрии, та замерла с кусочком хлеба на полпути ко рту, — сообщила, что ты в целом справился с базовыми задачами. Флиртовал и проявлял интерес к дамам.

Ноктифер лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Одна только мысль о том, что всё это ему предстоит повторять снова и снова, вызывала у него тошнотворный приступ.