Она не расслышала, уловила лишь невнятный гул. И в своей отчаянной попытке исправить ситуацию, сказать что-то, что помогло бы, она нанесла последний, решающий удар.

— А что… что вас возбуждает? — выпалила она, сжимая шторку. — Может, если я буду это делать… это п-поможет?

Воздух в комнате застыл. Казалось, даже звук её голоса был осквернён этим прямым, неотёсанным вопросом, вырвавшимся из её, казалось бы, невинных губ.

Ноктифер медленно, очень медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах не осталось ничего, кроме тёмного, бездонного пламени. Он сделал шаг вперёд.

— Не «что», — поправил её Ноктифер, и его голос прозвучал обволакивающе и смертельно опасно. — Кто.

— Кто? — переспросила она шёпотом.

Он не выдержал её взгляда. Его собственный, полный огня, опустился вниз, скользнул по её босым ногам, нервно поджатым под ней; по изящным лодыжкам, ещё розовым от недавней дороги.

— Ноги, — выдавил он, не подумав. — Ваши… ноги.

Некрия, всё ещё не понимая, но повинуясь какому-то глубинному инстинкту, медленно вытянула из-под себя ноги. Они были бледными, изящными, с высоким подъёмом и аккуратными пальцами. Подтёки уже побледнели, а остатки мази под своим блеском скрыли мелкие царапины от башмаков.

Ноктифер медленно опустился перед ней на одно колено. Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к её ступням. Протянул руку, однако не дотронулся, замер в сантиметре от её кожи. Его пальцы… дрожали.

Тишина снова затянулась, став невыносимой. Некрия, сбитая с толку этой паузой, этой странной, почти болезненной нерешительностью, не выдержала.

— Н-ну что? — прошептала она. — У-уже?..

Он поднял на неё взгляд. Сначала растерянный, почти испуганный. Потом его глаза снова скользнули по её ногам.

— Вы читали договор? — спросил он негромко. — Тот, что подписали с моими родителями?

Некрия, ошарашенная этим неожиданным поворотом, кивнула.

— Читала.

— Тогда вы должны знать, — он произнёс это чётко, отчеканивая каждое слово, — что при заключении контракта на услуги с королевской семьёй… все права на служащего переходят заказчику. Без ограничений. Мы условно… купили не только ваши уроки. Но и вас. Всю.

Она снова кивнула, на сей раз медленнее. Она знала. Этот пункт был написан мелким шрифтом, но он был. Она всегда отгоняла от себя эту мысль, так как Берта изначально предупредила её, что королевская семья — совершенно иной уровень заказчика. Что Маэль, что Лили, что добродушный Ноктифер в случае необходимости могли убить Некрию и без этой формальности в виде бумажки и пары подписей. Однако ради сохранения статуса решили заверить всё официально.

— Так вот, — он выдохнул, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, жгучая боль. — Я с этим… не согласен.

Он снова посмотрел на неё. В его глазах она увидела отчаянную, почти детскую честность.

— Поэтому я… я прошу разрешения. Можно я… коснусь вас?

Её сердце остановилось, а потом забилось с бешеной скоростью. Всё внутри кричало от противоречия: он — наследник, обладающий всей властью, унижается до просьбы. Это неправильно, так не должно быть — она же сама ему об этом твердила. И сама же нарушала собственные слова.

— Если… если это необходимо, — прошептала она, опуская глаза. — Для… для урока. То… да.

Будто боясь спугнуть, кончиками пальцев он коснулся её кожи чуть выше щиколотки. Прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, почти невесомым. И этого оказалось достаточно.

Непроизвольный, тихий стон вырвался из её груди — короткий, прерывистый, совершенно искренний. Она тут же в ужасе захлопнула ладонью рот, глаза её расширились от стыда и непонимания.

— Простите! — выдохнула она сквозь пальцы. — Я не… я не хотела!

Звук её стона, этого крошечного, непроизвольного звука, прозвучал в тишине громче любого взрыва. Для Ноктифера он стал одновременно и оправданием всех его мук, и приговором. Он не отдёрнул руку. Наоборот, его пальцы, будто получившие подтверждение, чуть сильнее прижались к её коже, ощущая подушечками тонкую, почти невесомую структуру, тёплую и живую.

— Не извиняйтесь, — в его голосе слышалось нечто смиренное, почти благоговейное изумление. — Это… это и есть тот самый звук. Правдивый.

Он медленно провёл пальцами чуть выше, к её икре, следя за реакцией. Некрия сглотнула, всё ещё прижимая ладонь ко рту, но уже не в силах скрыть дрожь, пробежавшую по её телу. Её взгляд был прикован к его руке.

— Видите? — прошептал он. — Не нужно притворяться. Нужно просто…

Его прикосновение стало чуть увереннее. Он обводил контур её косточки, скользил по напряжённой икре, и каждый миллиметр продвижения отзывался в ней новыми, странными ощущениями — щекотка, смешанная с жаром; стыд, переплетающийся с любопытством.

— Я… я не понимаю, — выдавила она, наконец опуская руку. Её губы дрожали. — Это же просто… ноги.

Он наклонился ниже, и его дыхание коснулось её кожи. Некрия замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Его губы почти касались её щиколотки, когда он прошептал:

— Позволь мне…

Она не сказала «да». Она не сказала ничего. Но её тихое, прерывистое дыхание и отсутствие попыток отстраниться стали для него единственным разрешением, в котором он нуждался. И когда его губы, наконец, коснулись её кожи в самом нежном, исцелённом месте, она не закричала. Она просто закрыла глаза, позволив миру сузиться до этого единственного, жгучего прикосновения, которое было одновременно и падением, и спасением.

Его губы были сухими и горячими. Они прикоснулись к её коже с нежностью, и Некрия почувствовала, как по всему её телу пробежали мурашки. Это было непохоже ни на что из того, что она могла представить. Никакой грубости, никакой поспешности — только томительное исследование.

Он не целовал её. Он прикасался. Сначала губами к той самой точке над щиколоткой, где заживала рана. Потом его дыхание смешалось с её дыханием, когда он переместился чуть выше, к нежной внутренней стороне икры.

— Ты… ты дрожишь, — прошептал он, уткнувшись лицом в её ногу.

Она не могла ответить. Всё её существо было сосредоточено на этом невероятном ощущении — его губы на её коже, его пальцы, мягко лежащие на её колене, будто боясь, что она сбежит.

Он поднял взгляд. Его глаза в полумраке показались ей абсолютно чёрными.

— Скажи, и я остановлюсь, — тихо произнёс Ноктифер и соврал, пускай едва слышно: — Навсегда.

Это была последняя попытка оградиться, последний шанс сохранить хоть какую-то видимость контроля. Но контроль был потерян. Потерян в тот миг, когда его губы коснулись её кожи, а она не оттолкнула его.

Вместо ответа она медленно, почти неверя самой себе, провела ладонью по его волосам. Они оказались удивительно мягкими. Этот жест, этот крошечный порыв, стал для него тем же, чем её стон стал для неё — приговором.

С глухим стоном, исходящим из самой глубины его груди, он снова приник к её ноге, но теперь в его прикосновениях появилась новая нота — отчаянная, голодная. Его губы стали более настойчивыми, его пальцы сжали её лодыжку чуть сильнее, удерживая её на месте.

Некрия запрокинула голову, упираясь затылком в прохладную стену. Её пальцы всё ещё были в его волосах, и она сама не понимала, то ли она пытается его оттянуть, то ли притянуть ближе. Мир расплывался, сужаясь до этого маленького пуфика, до его прикосновений, до жара, разливающегося по её жилам.

— Я не понимаю, — снова прошептала она, и в её голосе слышались слёзы. — Что ты со мной делаешь…

Ноктифер поднял голову.

— Я тоже не понимаю, — признался он с той же болезненной честностью. — Но я не могу остановиться.

И он продолжил, а она позволила, и в этом молчаливом согласии, в этой тихой капитуляции, их странный, извращённый урок, наконец, приобрёл смысл, ужасный и прекрасный одновременно.

Его прикосновения становились все более смелыми. От лодыжек он поднялся к её икрам, затем к коленям.