Она жестом очертила груды свитков на столе, надеясь на слабину, на малейшую возможность продлить своё пребывание здесь. Но Берта даже не подняла глаз.

— Не выдумывай. Твоя помощь здесь больше не требуется.

— Но я могу... отчёты свежие подготовить, — не сдавалась Некрия, завязывая узел на сумке с такой силой, что тот стал походить на тугой шарик. — Или в архиве прибраться. Ты сама говорила, он похож на…

— Коронация на носу, а ты тут со своими «может, да как бы». — Берта наконец посмотрела на неё, и её взгляд не сулил ничего хорошего. — Собирайся и марш во дворец.

— Уже ночь скоро, — голос Некрии дрогнул, выдавая отчаяние. — В темноте идти... неудобно. Может, переночую, а на рассвете...

— Переночуешь? — Берта фыркнула, и этот звук прозвучал как плевок. — У меня тут не постоялый двор. Отправляйся с заходом солнца. Чтобы к полуночи ты уже была на месте. И чтобы я больше не слышала твоё нытьё. Поняла?

Некрия молча взвалила сумку на плечо.

— Поняла, — прошептала она, разворачиваясь к выходу.

Но её покорность была обманчива. Спустившись на пустынную улицу, где первые фонари только-только озарили собой грязные улицы, Некрия не стала искать повозку. Вместо этого она твёрдо, почти вызывающе, ступила на мостовую, направляясь в сторону дворца. Пешком.

Это было тихое, никому не заметное неповиновение. Путь займёт часы. Она не сможет прибыть к полуночи, как приказали. Но хотя бы попытается выиграть эти несколько лишних мгновений свободы.

Правда, уже через час путь до дворца превратился в настоящее испытание. Сумка, вначале казавшаяся такой легкой, врезалась грубым холщом в плечо. Камни мостовой, ровные и отполированные тысячами ног, казались ей неровными скалами, о которые спотыкались её измученные ноги. Холодный ночной воздух, вначале бодрящий, теперь пробирал до костей, заставляя зубы стучать в такт её неуверенным шагам. Она шла, опустив голову, словно преступница, бредущая на эшафот, а не наёмная служака, возвращающаяся к месту работы.

Мысли путались, сливаясь в тягостный гул усталости. Она уже почти не думала о Ноктифере, о Берте, о предстоящем разговоре. Единственным желанием, жгучим и всепоглощающим было остановиться. Присесть на холодный парапет, прислониться к стене и закрыть глаза хотя бы на минуту. Она брела, почти не видя дороги, ориентируясь по зловещему сиянию королевского дворца, который рос впереди, словно гора из чёрного стекла и тени.

Когда она, наконец, доплелась до него, на востоке уже проступала первая, жидкая синева — предвестница рассвета. Некрия остановилась, опираясь о холодную каменную кладку стены, и с горьким осознанием взглянула на небо. Из-за своего же настырства она прибыла не ночью, как было приказано, а на рассвете.

Её встретил слуга — тощий, костлявый тёмный с ввалившимися щеками и вечно недовольным выражением лица. Резкий скрип дверной петли вырвал его из объятий сна. Он вскочил. Его глаза мутные от недосыпа с ненавистью уставились на Некрию.

— Наконец-то явилась, — просипел он, не скрывая раздражения. — Изволила прогуляться?

Он не стал дожидаться ответа. Резко развернулся и, бормоча под нос что-то нелестное о безрогих невежах, повёл её через спящие коридоры, волоча за собой не только своё бестолковое существование, но и безобразный, почти крысиный хвост.

Она и не заметила,как он довёл её до знакомого здания гостевого дворца и, толкнув дверь, отступил в сторону.

— Пошла! — бросил он. — Обслуга у обслуги — Тьфу!..

Что-то продолжая бурчать, он поплёлся обратно. Некрия же замерла на пороге. Сердце её бешено заколотилось, ударяя в рёбра. Эта дверь. Воспоминание нахлынуло, яркое и болезненное: как она стояла в покоях с Ноктифером; как его рука стягивала её талию; как его тихий голос заставлял её изменять себе.

Она боялась зайти. Боялась, что её ждёт то же самое — его игры, его присутствие, от которого холодела кровь. Но приказ был приказом. Сделав глубокий, дрожащий вдох, она переступила порог, поднялась по лестнице и вошла в покои.

Тишина. Полная, гробовая. Воздух был неподвижен и пах пылью и одиночеством. Она медленно прошла к кровати. Всё было пусто. Ноктифера здесь не было. Ни малейшего следа его пребывания.

Сначала её охватило волна такого мощного облегчения. Он не здесь. Она одна. Она может отдышаться, прийти в себя.

Но следом за облегчением, коварной змейкой, подкралось другое чувство — разочарование. Оно было тихим, но от этого не менее острым. И если бы не усталось, гнетущее чувстов вновь смогло бы взять над ней верх.

Некрия стояла посреди гостевой комнаты. Мысль о том, чтобы прилечь на идеально заправленную кровать, казалась кощунственной. Она была здесь не гостьей, а слугой, и её место — на полу, в пыли, но не на этих шёлковых простынях. К тому же, её ноги нещадно горели. Сняв грубые башмаки, она с содроганием увидела, что чулки прилипли к коже запёкшейся кровью, а на пятках и подошвах зияли кровавые мозоли.

Каждый шаг, даже босиком, отзывался острой, пронзительной болью. Ей нужно было промыть раны, но дворец вокруг был безмолвен и пуст, словно вымер. Ни звука шагов за дверью, ни звона посуды — лишь гулкая, давящая тишина. Все слуги, казалось, растворились в предрассветном мраке.

Стиснув зубы от боли, она доплелась до умывального столика, где стоял фаянсовый графин с водой. Достав из сумки свой единственный платок, она смочила его и, присев на край стула, принялась осторожно протирать израненные стопы.

Вода щипала ссадины, но это было хоть какое-то облегчение. Она промакивала стопы медленно, монотонно и усталость, смешанная с болью, оказалась сильнее её воли. Голова клонилась всё ниже, веки тяжелели. Она не заметила, как её рука с платком замерла, а дыхание стало ровным и глубоким. Так она и задремала, сидя на неудобном стуле, с окровавленным платком в руке.

Её сон был тревожным и прерывистым, а пробуждение — резким и мучительным. Она дёрнулась, сердце бешено заколотилось. Проспала! В панике она взглянула в окно — за стеклом вовсю сияло утро, и снаружи доносились привычные дворцовые звуки: скрип повозок, отдалённые голоса, звон оружия. Взгляд метнулся к комоду где стояли часы. Стрелки показывали без десяти десять.

Паника придала ей сил. Она суетливо сдернула с себя потрёпанное дорожное платье, натянула единственное чистое — простое, серое, без каких-либо украшений. Затем настал черёд обуви. Мысль снова втиснуть ноги в те тесные, ненавистные башмаки заставила её содрогнуться. Но находиться во дворце босиком было просто немыслимо. Сжав зубы, она всё же натянула их. Острая, жгучая боль тут же пронзила ноги, и на глаза навернулись слёзы. Некрия сделала несколько шагов, стиснув зубы, — двигаться было больно, но можно терпеть.

Собрав волю в кулак, она приготовилась к худшему. Сейчас откроет дверь, и там будетон. Она натянула на лицо маску слащавой улыбки, глубоко вздохнула и рывком открыла дверь.

Коридор был пуст.

Улыбка мгновенно сползла с её лица, сменившись растерянностью. Пустота оказалась не облегчением, а новой, неожиданной проблемой. Она была готова к его играм, но не к этому — к полному, оглушительному безразличию. Что ей теперь делать? Ждать?

Решение, подстёгнутое страхом перед гневом начальства пришло мгновенно. Нужно искать. И чтобы не тратить время впустую, она решила отправиться прямо в сердце дворца.

Прихрамывая, она преодолела длинные коридоры и вышла к парадной столовой. И тут, словно по злой иронии судьбы, прямо в дверях она столкнулась с Лили. Королева была безупречна, как всегда — в платье из синего бархата, с холодным, отстранённым выражением лица.

Некрия тут же склонилась в низком, почтительном поклоне, скрывая гримасу боли, исказившую её лицо.

Лили остановилась, её взгляд скользнул по Некрии с ленивым, безразличным любопытством.

— А, мышка вернулась, — произнесла она ровным голосом, в котором не было ни капли радушия. — Поздравляю с поправкой. Надеюсь, ты хорошо отдохнула, потому что времени у тебя в обрез.