Лили не смогла сдержать лёгкое, почти неуловимое удивление. Оно промелькнуло в её глазах, прежде чем она успела надеть привычную маску безразличия.
— Он всегда противился насилию. Его было не заставить взять в руки даже тренировочный меч.
— Он и не взял, — парировал Маэль, вновь возвращаясь к свитку, давая понять, что тема исчерпана. — Упражняется с ними на кулаках.
В воздухе повисла тягостная пауза. Лили отпила глоток ледяного сока, чувствуя, как сладковатая жидкость обжигает горло.
— Всё же… уроки Некрии ему помогли, — тихо, но отчётливо заметила она, вонзая тонкое лезвие в единственную брешь, которую знала. — Он стал… увереннее.
— Как спалось? — спросил он, не глядя на неё.
Вопрос прозвучал не как проявление заботы, а как формальная, холодная вежливость.
— Прекрасно, — соврала Лили.
Завтрак продолжался в гнетущей, невыносимой тишине. Лили отодвигала изысканные яства по тарелке, не в силах проглотить ни кусочка. Каждое движение её вилки казалось ей оглушительно громким. Она чувствовала на себе его взгляд, даже когда он был устремлён в свиток, ощущала его как физическое давление, как тяжесть камня на груди.
И вот, когда она уже собралась подняться, он снова нарушил тишину. Его слова были брошены словно мимоходом, но каждое упало в тишину с весом свинцовой печати.
— Ты вновь похожа на себя.
Он произнёс это, глядя куда-то мимо неё, в запылённое окно, за которым клубился утренний туман.
Внутри у неё всё сжалось. Горький привкус поднялся к горлу, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Тошнота, горячая и липкая, волной накатила на неё — тошнота от него, от его холодных, расчётливых игр, от себя самой, от этой вечной, бессмысленной войны.
Она резко встала, отодвинув стул с пронзительным, режущим слух скрипом.
— Я сыта, — произнесла она, и её голос, несмотря на все усилия, дрогнул на последнем слоге.
Не глядя на него, не дожидаясь ответа, она вышла из-за стола. Её уход был стремительным, почти бегством. Спина её была прямой, осанка — безупречной, но каждый шаг по бесконечному мраморному коридору отдавался в висках молоточной болью. Стены, украшенные гобеленами, изображавшими древние победы, давили на неё, словно сжимая в тисках.
Горький привкус тошноты подкатывал к горлу с новой силой. Она остановилась, прислонившись ладонью к холодной, шершавой каменной стене, пытаясь перевести дыхание. В ушах звенело. Ей нужно было что-то сделать. Защититься. Ответить. Найти точку опоры в этом рушащемся мире.
И тогда в её сознании, словно спасительный якорь, возникло одно имя — Унсин.
Мысль пронеслась яркой и чёткой, как молния.«Мне нужен он. Сейчас. Сию минуту!».
Если она не может отправиться к нему сама, не вызвав новых волн пересудов, значит, она обязана сделать так, чтобы ему пришлось явиться в королевство самому. Нужен лишь предлог. Веский, не вызывающий подозрений у мужа.
Лили оттолкнулась от стены, выпрямилась. В её глазах, ещё секунду назад полыхавших беспомощной яростью, вспыхнул холодный, решительный огонь. Она повернулась и быстрыми, твёрдыми шагами направилась не в свои покои, а в противоположном направлении — к кабинету главного церемониймейстера. У неё внезапно нашлось неотложное дело. Дело, которое было важнее грядущей коронацией сына.
Урок девятый
В мире, где царил хаос, царил и строгий, негласный порядок, определяемый происхождением. Изначально существовало несколько видов тёмных, но своевольная природа взяла своё. Тысячелетия экспериментов и союзов породили сотни подвидов, пеструю мозаику уродства и силы. Так из древнего сильнейшего рода зверя появились бесчисленные помеси — с обломками рогов; чахлыми хвостиками; копытами, пробивающимися сквозь кожу ладоней; или пятнистой, чешуйчатой кожей.
Но были и другие. Безрогие и бесхвостые, что выглядели почти что людьми, если не считать пронзительных глаз, да ауры древней магии.
Ирония заключалась в том, что в мире, где царил культ утончённой жестокости и изощрённого разума, чем больше в тёмном было от зверя, тем «грязнее» он считался. Шёпотом за спиной такого называли «выродком», а его звериные черты считали отметиной низкого происхождения. Но за спиной — лишь шептались. В глаза же таким смотрели со смесью страха и невольного почтения. Ибо древняя мудрость гласила: звериная кровь — кровь первозданная, неразбавленная, дикая и сильная. Именно такие тёмные, не отягощённые условностями, выживали в самых кровавых битвах и правили самыми тёмными уголками мира. Их уважали. Боялись. Ненавидели. Но никогда не считали слабыми.
Лили и Некрия принадлежали к, казалось бы, привилегированной касте — к чистым, бесхвостым и безрогим. Их форма была совершенна в своей людской подобности, лишена каких-либо уродств. Они были лицом империи, её аристократией, её безупречным фасадом. Но в мире, где ценностью обладала первобытная сила, это «совершенство» было палкой о двух концах. Оно давало пропуск в высший свет, но в тишине покоев шептались, что у таких, как они, в жилах течёт слишком уж разбавленная, холодная и хитрая кровь. Кровь политиков, а не воинов.
Третий, последний день, выторгованный у Берты, подходил к концу. Воздух на улицах становился прохладнее, а тени — длиннее и зловещее. Несмотря на сотню поручений, которые Берта, казалось, извлекала из воздуха с маниакальным упорством, Некрия справлялась со всем с пугающей, безжизненной эффективностью. Она всегда была старательна, но сейчас её работоспособность граничила с одержимостью. Она разносила посылки, вычитывала отчёты, выполняла мелкие поручения с точностью отлаженного механизма, не оставляя ни малейшего повода для придирок.
Она улыбалась Берте ровной, беззубой улыбкой, застывшей маской услужливости. Она была исполнительна до тошноты. Но стоило двери закрыться за спиной начальницы, стоило Некрии остаться наедине в пыльной кладовой или на мгновение присесть на краю фонтана, как её руки, будто живые существа, сами тянулись к голове. Ладони с силой вжимались в виски, плотно зажимая уши, пальцы впивались в волосы. Это вошло в привычку — отчаянная, физическая попытка заглушить внутренний шум. Ибо голос Ноктифера не умолкал ни на секунду.
Он звучал не снаружи, а изнутри, будто кто-то поселился в её черепной коробке и завёл старую, потрёпанную граммофонную пластинку. Тот самый фрагмент их последнего разговора. Всего пара фраз. Несложный набор слов. Но они проигрывались с настырным, безумным постоянством, выцарапываясь на изнанке её сознания. Он словно заставлял её выучить этот отрывок наизусть.
Взгляд её всё чаще, против воли, цеплялся за циферблаты городских часов. Она боялась времени. Боялась приближающейся полночи так, как будто это был не просто переход от одного дня к другому, а час её казни. Полночь означала конец отсрочки. Возвращение во дворец. Возвращение к нему. К тому, чей голос уже стал частью её собственного разума.
И каждый раз, когда внутренняя пластинка прокручивалась до конца, в наступившей доли секунды тишины, прежде чем начаться снова, Некрию пронзала одна и та же мысль, острая, как лезвие:Что, если я не смогу?
Но ответа не было. Был только нарастающий, неумолимый гул приближающейся полночи и тихий, отчаянный шёпот её пальцев, вжимающихся в уши в тщетной попытке заглушить голос, который звучал изнутри.
Подобие солнца — бледное и безразличное, катилось к зубчатому горизонту, окрашивая город в тревожные багрово-сиреневые тона. Длинные тени от остроконечных шпилей ложились на мостовую, словно чёрные лезвия, рассекающие последние остатки дня. С каждым пройденным часом, с каждым выполненным поручением в груди Некрии что-то надламывалось.
Застигнув Берту в её кабинете, где та с лязгом перебирала гирьки на канцелярских весах, Некрия сделала последнюю, отчаянную попытку.
— Берта, слушай, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, и тут же принялась суетливо складывать свои жалкие пожитки в холщовую сумку, которую ей успела всучить Берта. — У тебя же тут дел невпроворот. Одной справляться тяжело, да? Может, я ещё на денёк останусь? Помогу разгрести это всё.
